Александр Зорич 
Консул Содружества

Романы – 

Александр ЗОРИЧ
КОНСУЛ СОДРУЖЕСТВА

Глава 1
РЯДОВОЙ ВТОРОГО КЛАССА

We have the ship, and we have men,
And we have money too…

Нарастающая вибрация, которая чувствовалась даже, сквозь амортизированную экоброню, говорила о том, что командование все‑таки решилось перейти к активной фазе операции. Крейсерский транспорт «Румба» подрабатывал импульсной тягой, в последний раз оптимизируя параметры десантирования.
Через несколько минут оптимизация завершится. Десантные катера будут катапультированы точно в яблочко – зону L. От перегрузок в глазах померкнет свет, в ушах заревут голодные демоны смерти. Сегодня они нажрутся досыта.
– Джентльмены! С нами – четыре свежих бифштекса с кровью. Командование еще не видело их в деле. А потому – не считало необходимым знать их имена. Мы звали их номерами. Вы догадываетесь, о ком идет речь. Номера GAI‑7036, GAI‑7037, GAI‑7039, GAI‑70412.

GAI‑7039 – это я.
Произносится «Гай Тридцать Девятый» («семьдесят» отбрасывают, это код батальона, что толку его повторять?). Хотя надо бы не «гай», а «джи‑эй‑ай», как объяснил мне один коренной землянин с Лос‑Анджелесских островов.
Остальные номера – рекруты моей вербовки. Два пробела в нумерации тоже пришли в учебную роту вместе со мной.
Гай Тридцать Восьмой – стройный паренек из центаврианского сословия йориров. Мастер был художественной резьбы по мясу, татуировки стало быть. Изукрасил пол‑учебки сисястыми русалками, свастиками и девизами вроде «Порок – это удовольствие, которое не надоедает» или «Бог – это победа!». Он был старше меня на два биологических года. Расстрелян за трусость перед лицом условного противника, проявленную во время учебной тревоги.
Гаю Сороковому по удивительному совпадению было ровно сорок лет – баснословный возраст даже для бронесил, не то что для штурмовой пехоты. Погиб во время тренировочного десантирования на Альфанге.
Официальная причина гибели – разгерметизация экоброни. Ходили слухи, что он поднялся в полный рост на ползковом треке, прямо перед боевыми пулеметами сержантской команды. Зачем он это сделал?
– Номер GAI‑7036!
– Сениор! Номер GAI‑7036 здесь, сениор!
– Назови свое полное имя.
– Сениор! Антонио Страда, сениор!
– Вы слышали, джентльмены? Поприветствуем Тони, самого тяжелого бойца в рядах правительственной штурмовой пехоты!
Захлопали и засвистели довольно оживленно. Рядовой первого класса Зигфрид Рунге выдудел что‑то из своей губной гармошки.
Вообще‑то играть Зигфрид не умеет – даже «хэппи бёздэй ту ю» не может сыграть не сфальшивив. Да и гармошка та еще. На Марсе в похожие штуки дуют обычно болельщики на метабольных матчах. Звук – тошнотворнейший.
– Номер GAI‑7036!
– Сениор! Номер GAI‑7036 здесь, сениор!
– Отставить «номер». Отныне ты – рядовой второго класса Страда. Для меня и для нашего взвода – Тони Сицилия. Твой позывной – Этна. Введи новые данные в милитум. Пароль доступа – один‑девять‑во‑семь‑ноль‑ноль‑четыре‑семь‑семь.
– Сениор! Так точно, сениор!
– Без первого «сениор». Понял? Повтори.
– Так точно, сениор!
– Номер GAI‑7037!
– Сениор! Номер GAI‑7037 здесь, сениор!
– Назови свое полное имя.
– Сениор! Чентам Делано Амакити, сениор!
– Поприветствуем рядового второго класса Амакити, джентльмены! Клянусь шевронами, это самый молчаливый пехотинец в Пространстве! Теперь ты – Чен Молчун. Твой позывной – Меч‑рыба. Введи новые данные в милитум. Пароль доступа – один‑девять‑восемь‑нолъ‑ноль‑четыре‑семь‑семь. –
Пароль был такой же, как и у Тони. Интересно, все сержанты такие ленивые или только наш? Наверное, и мой пароль…
По поводу Амакити у взвода особой реакции не было. Он с самого начала держался очень замкнуто. Только один раз, когда Заг в своей манере прицепился к нему с расспросами «насчет вест‑японских баб, у которых, говорят, это дело поперек», Амакити соизволил сказать нечто неуставное.
Заг хотел было применить свое излюбленное оружие – кулак размером с голову. После чего выхватил от вест‑японца таких пенделей, что только боязнь разбирательства на уровне полка удержала Зага от того, чтобы обратиться в госпиталь. Два треснувших ребра он заращивал походя, как собака.
Теперь моя очередь. «Номер!» – «Сениор‑твою‑мать, раздолбай номер такой‑то, твою‑мать‑сениор…» – «Имя!» – «Серж ван Гримм, прозванный марсианскими девочками Страходуем, а за что – не скажу». Как обычно, короче.
– Серж ван Гримм, для тебя я припас пару особых слов. Скажу честно: лучшее, что ты можешь сделать, – подставить свою цельнолитую башку за своего командира. Тогда тебе повесят посмертный «Огненный Крест», а матушка твоя получит правительственный пансион и будет ходить на золото всю оставшуюся жизнь. Потому что твои геройства из личного файла наводят меня на интересные мысли. Думаю, трибунал тебе обеспечен…
Тут включилась ротная связь, и поток сержантских пророчеств благополучно прервался. В наушниках зачирикал наш лейтенант. Двухминутная готовность, вот ведь как, оказывается.
– Рядовой второго класса ван Гримм!
– Я, сениор!
– Поговорим позже. Будешь Сержем Прозвище можешь выбрать сам. Быстро!
– Сениор, я полагаю, вы правы, сениор. Трибунал мне обеспечен, сениор. Самое подходящее прозвище для меня – Висельник, сениор!
Кое‑кто из наших позволил себе тихонько реготнуть.
– Отставить! В моем отделении не было и не будет дохлятины! Это пусть у Феликса служат разные «зомби», «лазари», «лешаки»! У меня в отделении – крепкая закваска! Мне нужны живчики! Барракуда! Ты понял меня? Серж Барракуда! И чтобы в бою ты дрался так, как дрался в учебной роте! Двадцать две потасовки! Вы слышали, джентльмены?! Этот моральный урод однажды разогнал семерых танкистов! В одиночку! И чем?! Обломком антенны, который он вывернул из танковой башни! Он спасся от распыла только потому, что все семь жестянщиков были под кайфом! Дознавателям оставалось только развести руками! Барракуда!!!
– Я, сениор!
– Если ты просрешь та‑акое прозвище, я отправлю тебя в линейную пехоту! В дезактиваторы! В говнососы! Трапперов гонять! Ты понял?!
– Да, сениор! Благодарю за доверие, сениор!
Позывные четвертого свежеиспеченного рядового по имени Георгий я прослушал, потому что возился с милитумом своей экоброни. Пароль был тем же самым, что у Антонио‑Тони и Чентама‑Чена. Один‑девять‑восемь‑ноль‑ноль‑четыре‑семь‑семь.
Лазерный проектор выбросил на внутреннюю поверхность смотрового окошка экоброни, справа, полную информацию по взводу.
Нас – двадцать три. У Георгия позывной – Пальма, у меня – Клык.
Надо полагать, Георгий получил прозвище Джо Папуас.
Ага, точно – его и получил. На что еще могло хватить фантазии нашего сержанта? Правду говорит народная мудрость – «Кто в армии служил, тот в цирке не смеется»…
– Захлопнуть шлемы!
Укол в шею – это экоброня ввела стимуль, – и Сразу же вслед за ним– обмотки магнитной катапульты аж взвизгнули! – мы начали! – мы начали! – пошли! – ма‑мааааааааа!..
Это позже я узнал, что график операции пополз по швам, когда наш катер, наши крохотные по меркам воздушно‑космических сил «Пунцовые губки» в первый раз поцеловались с атмосферой Глокка.
А тогда, под семикратной перегрузкой, разглядывая в дюйме от своей переносицы стайку размазанных ускорением инфузорий пси‑происхождения и вслушиваясь в рев демонов смерти – что я мог знать? Что я мог знать, если даже имя свое от страха позабыл?
Потом подействовал стимуль.
О! Я – тигр! Я – орел! Я – барракуда! Барракуда? Да‑а!.. Серж Бар‑ракуда!.. Супер‑Барракуда!.. Мега‑Барракуда? Барракуда форевер!
Я, скорее всего, запел. По крайней мере, рот мой был широко распахнут. И очень зря. Зубы мои лязгнули так, что пол‑языка могло бы остаться аккурат на смотровом стекле. Хорошо, что у меня язык крепкий, а зубы – обычные, натуральные.
– Пошли!
Ох и красиво же раскрывается десантный катер! Будто бутон лилии или какой другой розы‑мимозы. Только побыстрее, побыстрее…
Поднялись керамитовые плиты, кое‑где присобираясь гармошкой, кое‑где – проворачиваясь‑доворачиваясь и вытягиваясь по сторонам вверх. Как лепестки.
Одновременно с этим выплеснулись вверх на телескопических мачтах и сориентировались по сторонам света рокет‑автоматы – наше непосредственное прикрытие. Точь‑в‑точь – тычинки с увесистыми коробочками пыльцы.
Потом шесть секций десантного отсека вывернулись из нутра «Пунцовых губок», и все мы посыпались в близкую изумрудную траву с экзотическим синеватым проблеском.
Это заняло меньше пяти нормативных секунд, а вокруг нас, на почтительном удалении в два‑три километра, уже бушевал огонь. Вырезанные низовыми взрывами грандиозные пласты местного матерого дерна, теряя на лету клочья пылающей травы, поднимались в воздух. Переворачивались. Разваливались на куски. Осыпались пылью.
Значит, рокет‑автоматы не засекли противника в непосредственной близости и ведут типовой заградительный огонь. На всякий случай.
Глидеры автоматически включились и подстроились под высоту здешней травы.
Я обнаружил, что весь наш взвод болтается где‑то в метре над самыми высокими выстрелами местного, скажем так, одуванчика с такими пушинками, что из них можно было бы делать парашюты для хурманчей или других «лилипутских» псевдогуманоидных рас. Я тоже дезориентированно болтался там вместе с остальными как кусок говна.
– Глидерам – минус пять! – приказал наконец лейтенант.
Его слышал весь взвод, но сержанты все равно отрепетировали приказ.
Разумно. Даже я – сопля зеленая, скатий десерт, салабон – понимал, что разумно.
«Одуванчики» здесь росли довольно редко. Несмотря на внушительные размеры этой оголтелой травки, я бы не сказал, что за нею можно заподозрить особую крепость. На моих глазах Чен Молчун сшиб головку одного из одуванчиков ленивой отмашкой глидера.
Похоже, даже на большой скорости столкновения с этими одуванчиками ничем не чреваты. Для нас.. А для местной флоры – извините.
Итак, мы все переместились пониже. Чем ниже пойдем – тем больше у нас шансов дойти живыми. А то ка‑ак саданет стрекошвейка…
Рокет‑автоматы прекратили пальбу и настороженно замерли.
Далеко, за горизонтом, ухало посерьезней. Судя по зарницам, которые едва не перекрывали свет местного солнца, работал Флот Большого Космоса – фрегаты, а то забирай и покруче.
– Посмотрите направо, джентльмены. Посмотрите налево. Посмотрите куда угодно. Седьмая эскадра ведет плановый огонь по изоляции зоны L. Сквозь такое пеклище не смогут прорваться не то что турбоплатформы, даже червь‑танки кровернов! – Сержант Гусак был явно на подъеме.
Интересно, опытным воякам тоже вкалывают стимуль или их уже безо всяких стимулей колбасит, по привычке?
– Только что пришел приказ из батальона. – Это уже был лейтенант. – Действуем согласно плану. Отделение Альфа разворачивается на правом фланге и идет строем «коса», курс двести пять, скорость сто пятьдесят. Отделение Бета – левый фланг, строй фронта, курс двести, скорость сто пятьдесят. Огневая секция – строго за отделением Бета. Движение начинать по моей команде. Огонь открывать либо по моему приказу, либо в ответ на огонь кровернов. Стреляйте только по ясно различимым целям. Денек будет длинный. Как поняли?
Поняли, поняли. Кому‑то денек будет длинный, а кому‑то – до первого термитника..:
Вскоре мы уже мчались вперед, за считанные мгновения оставив развороченную рокет‑автоматами полосу защиты за спиной. Антигравитационные ботинки, они же – глидеры, они же в некоторых батальонах – «коньки», тащили нас в проклятую неизвестность.
И хотя неизвестность эта выглядела как залитая оранжевыми лучами местного солнца саванна, на душе у меня все равно скребли кошки. Очень большие тигрообразные кошки с налитыми кровью глазами.
Признаться, я бы предпочел оказаться в огневой секции, за спинами долдонов сержанта Феликса из отделения Бета. Тех самых, с загробными погремухами: Зомби, ЭльДьябло, Крюгер, Лешак…
Но к сожалению, при всех моих поддавках на тестировании мне все‑таки насчитали повышенный коэффициент общего развития. К нему добавился удвоенный рейтинг агрессивности. А это значило, что долбаный номер GAI‑7039 достоин почетного места в долбаном отделении смертников Альфа.
Альфа всегда впереди. Альфа лучше всех.
Альфа – наносит удар первой!
Если только коварный враг сам не ударит в спину стрелкам "огневой секции и отделению Бета. Но такое случается редко. А потому солдаты из альфа‑отделений – это семьдесят процентов потерь любого взвода. Неплохо, да?
На такой скорости пейзаж не успевает наскучить. Мы проскочили равнину с «одуванчиками» за несколько минут.
За нашей спиной грузно валились в траву огромные семена‑парашютики, а мы уже перескочили через гряду безлесных холмов. Я ахнул от восторга.
Спору нет – это было красиво.
ВАС ОТВЕЗУТ В КРАСИВОЕ МЕСТО.
ВАМ ДАДУТ ОРУЖИЕ, ВЫ ВСТРЕТИТЕ ДРУЗЕЙ.
ВЫ БУДЕТЕ СВОБОДНЫ.
АРМИЯ – ЭТО СВОБОДА.
Агитка лгала: армия – это каторга. Друзей не будет. Выбирать за тебя будут сержанты. Но в красивое, место тебя все‑таки притащат.
Озеро. И немаленькое. Налево и направо оно тянулось почти до самого горизонта. На противоположном берегу виднелись несколько оранжевых черепашек. «Геодезическая станция», – вспомнил я.
Благо вспоминалось легко: навигационная подсистема милитума комментировала местность в полном соответствии с базой данных и той информацией, что поступала от бортовых сенсоров и внешних источников по каналу Оперативный Штаб – батальон – рота – взвод. Компьютер моей экоброни видел местность не хуже, а пожалуй, и лучше, чем я сам.
Но геостанция – это ерунда. Главное – лес.
Деревья с раскатистыми плоскими кронами высотой метров под‑семьдесят напомнили мне картинку с замшелого диска, который я во время оно раскопал в дедовском барахле. Кажется, она принадлежала художнику эпохи Раннего Освоения, но возможно, я путаю с Ранним Возрождением.
На картинке был вот такой же точно лес, даже ракурс и освещение показались мне знакомыми. Тогда, в детстве, я чуть не расплакался – до этого я не встречал ничего прекрасней: Кроме девочек, конечно.
Девочки у нас в нулевой школе попадались очень хорошенькие. Прямо секс‑мутантки какие‑то. Половое чувство во мне проснулось лет в пять.
Но возможно, лес был даже прекрасней моих одноклассниц. По крайней мере, в памяти моей все перемешано: золотистые прядки Мишель, загорелые лягвии Яси, худенькие предплечья Клариссы и густо‑зеленые облака листьев на узловатых ветвях толщиной с женский торс…
– Повторяю:, скорость – ноль, все на грунт! Барракуда, тебе что, персональное приглашение выслать, говорящей открыткой?
Только теперь я сообразил, что изрядно удалился от берега. В то время как пунктир красных точек, обозначающий на лазерном планшете моих корешей по оружию, замер вдоль кромки воды.
– Виноват, сениор! Похоже, связь барахлит!
Я неспешно повернул назад бухнулся в мягкий песочек. Что такое, почему остановка?
– Я тебе устрою «барахлит»! Я ж тебя до последней косточки вижу! У тебя все работает как Солнце!
В сержантской экобронё есть дополнительный экранчик, где написано и про наше здоровьице, и про работу нашей простой солдатской экоброни. Гусаку лучше не врать, а то можно попасть под циркуляр «О сознательном саботаже перед лицом врага».
Этот документик в последнюю войну работает что твоя циркулярная пила. «Вж‑ж‑жик» – и голова с плеч.
– Сейчас появятся «Фалькрамы», – сообщил сержант Гусак. – Советую всем включить полные фильтры, а новеньким – заткнуть задницу.
Фильтр я включил, два раза просить не надо было. Хоть я и салабон, но что такое «Фалькрамы», знаю.
Как и положено настоящим штурмовикам, «Фалькрамы» появились практически бесшумно. Даже когда они пролетали прямо над нашими заткнутыми задницами, я не услышал ничего, кроме едва уловимого гудения.
И исчезли все три сквада штурмовиков практически мгновенно, уйдя свечкой вверх и, с разворотом через две «полубочки», – назад, туда, откуда явились.
Они улетели, освободившись от боезапаса, составлявшего половину их полетного веса. Всего лишь несколько секунд потребовалось кассетам, чтобы щедро разбросать бомбы. Тем временем из‑под оранжевых куполов геодезической станции потекло нечто блестящее.
Не потекло, это мне только показалось, что потекло. Фильтр мешал. На самом деле – побежало.
Пресловутые термиты кровернов, многоцелевые роботы размером с собаку.
Там все‑таки была засада! Может, весь лес ими кишмя кишит. Молодцы штабисты, предусмотрели, держали наготове тяжелую авиацию!
А на том берегу… На том берегу!..
Если бы лес был нарисован на стекле и потом кто‑то пшикнул на картинку плавиковой кислотой… Или если бы стекло швырнули в кипящую сталь…
Все, что я видел, стремительно потекло вниз, растворяясь в жирном фиолетовом тумане. Потом силуэты деревьев подросли. Превзошли почти вдвое свою первоначальную высоту. И исчезли в жарком мареве.
Озеро пыхнуло клубами пара, будто в него уронили уголек размером с астероид.
Милйтум запиликал и сообщил, что температура воздуха близка к критической. Он, видите ли, вынужден задействовать дополнительное охлаждение. Казалось, мне прямо в позвоночный столб заливают жидкий гелий. Ноги чуть не отнялись.
Однако уже совсем скоро я почувствовал себя как в сауне. Морозилка экоброни работала вовсю, но даже ей приходилось нелегко. Если бы у меня в руке была сырая индейка, на тот берег озера я принес бы уже жареную. .•: Хорошо, что индейки не было, – все равно пожрать мне бы не дали, пришлось бы выбросить.
И хорошо, что «Стил Скин девелопмент» – проверенная фирма. Подозреваю, экоброня «Дженерал Урал‑Мадрас моторз» скисла бы вместе со своим содержимым.
Фиолетовый туман удивительно быстро выпал на землю космически‑черными хлопьями. Коагулировал, значит. Водяной пар резво раздергало по сторонам сильными порывами ветра. Я только тогда сообразил, что за бортом не только жарко, но и очень ветрено.
Геостанции больше не было. Термитов – не было. И леса тоже не было. Вообще.
Земля, на которой лес стоял, – и та исчезла. Озерная вода, стремительно замутняясь и чернея от тяжелых спекшихся крупиц того, что раньше было лесом и почвой, заполняла новое ложе.
Ложе было неглубоким, но просторным.
Пейзаж адский, просто адский.
В агитационном ролике вербовщиков не помешали бы, пожалуй, такие слова:
ВАМ ПОКАЖУТ КРАСОТУ И УБЬЮТ ЕЕ НА ВАШИХ ГЛАЗАХ.
ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ? ПРЯМО НА ВАШИХ ГЛАЗАХ!
Путь был свободен до самых Копей Даунинга.
Через одиннадцать минут отделение Альфа вышло к объекту атаки, то есть – к Копям Даунинга. И атаковало его.
Промышленный объект, занятый противником, – это страшный сон любого офицера штурмовой пехоты. Нельзя вызвать «Фалькрамы», чтобы они стерли с лица земли проклятые сортировочные блоки и стоящие под погрузкой челноки кровернов. Танкам нельзя стрелять на полную мощность – можно уничтожить ценнейшее сырье, из‑за которого затеяна вся операция.
К тому же в индустриальном лабиринте любой безвредный кибермех сослепу сойдет за боевого робота противника. Расстреливать приходится каждую подозрительную железку. А ведь после неаккуратной стрельбы на тебя то и дело норовит завалиться потолок или башенный кран!
И наконец, в любое мгновение ждешь грандиозного взрыва. Кто знает, как поведут себя кроверны? Почему бы им не взорвать свой корабль вместе с половиной местного плюгавого континента?
Почему бы им, в конце концов, не растормозить любой из промышленных реакторов? Почему не удрать, предоставив выжечь эту фабрику, «однодышащих» своим планетарным крейсерам?
К счастью, нас было много. Только для боя непосредственно в Копях Даунинга командование выделило больше дюжины взводов.
Были и танки. Зти, впрочем, не столько воевали, сколько стояли на стреме. Оно понятно: танк в промзоне – что слон в посудной лавке.
Мы выходили к Копям одним из самых длинных маршрутов. За это время с севера, запада и востока к ним успели уже подойти взводы других ударных рот нашего батальона.
Это было что‑то! Громадный по площади, но сравнительно скромной высоты купол, накрывающий всю производственную территорию. В куполе здесь и там – преизрядные дырки.
Число дырок, разумеется, стремительно росло уже на моих глазах.
Когда кроверны внезапно обрушились на Копи, охрана и рабочие все‑таки оказали сопротивление. Судя по обрывочным сообщениям, которые они успели выплюнуть через запасной узел связи, им даже удалось замочить нескольких скатов. Я в это не очень‑то верю, но если все‑таки удалось – честь им и слава.
Но самым главным были не убитые скаты, то есть кроверны. А то, что примерно триста человек персонала смогло собраться в пределах аварийного контура Копей. В герметичном чечевицеобразном подземелье, которое любая компания обязана строить на внеземном промышленном объекте. Для самых разных непредвиденных ситуаций, не только из‑за угрозы нападения агрессивных разумных существ.
Случаи‑то разные бывают: землетрясение, радиоактивная опасность, вирусы, неразумные хищные существа, которых в свое время проморгала биоразведка. О, какие бывают хищные существа! Очень неразумные и ужасно прожорливые… Итак, нашей целью было: уничтожить противника, это ясно, И это первое.
Второе: принять тяжелые транспортные катера, которые вывезут отсюда иридиевый концентрат и прочие вещички подороже золота.
Третье, самое щепетильное: эвакуировать из аварийного контура тех, кому повезло пересидеть оккупацию.
План Копей Даунинга был введен в наши милитумы с точностью, доходящей до абсурда. Более того: для каждого из нас были расписаны основной и пять‑шесть запасных маршрутов движения с вариантами перехода с маршрута на маршрут.
И даже более того, джентльмены! Штаб проанализировал и забил в милитумы все потенциальные опасности, которые должны подстерегать солдата по мере прохождения им своего маршрута…
Мы вломились под купол Копей Даунинга через свежую дымящуюся дыру размером с танкодесантный катер, проделанную на наших глазах пушками бронированных монстров из знаменитого батальона «Крестоносцы». Все по плану. Вот он – мой основной маршрут!
Узкий проход между двумя шагающими погрузчиками. Я хотел было рвануть прямо в него на полной скорости, да милитум намекнул, что надо бы садануть по кабинам обоих шагоходов.
Тоже дело. Подаю команду голосом.
Я привык голосом, а многие пользуются так называемым «пальцеванием». Выходит чуть‑чуть быстрее, зато голосом – надежней, да и навыков особых не нужно.
Из спинного обтекателя экоброни выдвигается и подлазит аккурат под правую руку мое штатное стрелковое оружие – реактивный автомат «Сыоздаль».
Скорость активной пули, выпущенной из этой штуки, такая, что все три центнера экоброни вместе с пехотинцем должны из‑за отдачи улетать на полкилометра. Либо, если стрелять «от бедра», правую руку отрывает на хрен, вместе с ключицей.
Кстати, бывали случаи.
Но чтобы случаи такие бывали редко, в амортизаторе «Сьюздали» при каждом выстреле происходит микровзрыв и реактивная струя бьет из‑под правого локтя стрелка с недетской скоростью, компенсируя энергию пули.
Потому и называют «Сыоздаль» реактивным автоматом. А вовсе не потому, что она стреляет ракетами, как полагают некоторые репортеры. Пустобрехи, мать их так.
Два одиночных выстрела. Кабины погрузчиков разносит вдребезги.
Активная пуля – это вам не какая‑то дурацкая «ракета». Это подлинная квинтэссенция смерти, как говаривал наш лейтенант. Знать бы еще, что такое «квинтэссенция».
Что дальше, милитум?
Сто метров вперед.
За погрузчиками – остановка.
Четыре термита.
Стреляю, сразу ухожу влево вверх. У этих уродов отличная реакция, но сервоприводы вертикальной наводки отстают от систем наведения.
Нас так учили. Но передо мной кажется, усовершенствованные модели.
Луч– точнее, сверхтонкая струя – кислотного лазера впивается мне в левую ногу чуть пониже колена. Так быстро?!
Завивает «Сьюздаль».
Взмывают куски термитов вперемежку со страховидными обрывками черно‑желтой металлической конструкции. Один из обломков проходит совсем близко от моей головы.
Сразу же падаю на землю. Еще не хватало, чтобы на уровне складских крыш стрекошвейка на мне крестики вышила! Рожденному ползать лучше летать пониже.
Экоброня спешно латает дырку. Это плохо.
То есть хорошо, что латает. Но очень плохо, что мне досталось при первом же огневом контакте. В этой операции запас регенератива нам снизили до минимума. Вместо этого добавили по два навесных аккумулятора и вибробур.
Командование успокаивало: кровернов на заводе мало, активность низкая! Вражеские подкрепления к Копям Даунинга не пройдут! Их не пропустят отряды огневого контроля Седьмой эскадры, «Фалькрамы» и «Спаги». А вот повозиться с эвакуацией людей из подземного аварийного контура придется, да. И вибробуры будут там полезней, чем целые баки регенератива.
Что верно – то верно. Когда подали горячее, регенератив нашему взводу не потребовался.
Самое противное – я не знаю, дошел луч‑струя до. самой ноги или нет. Экоброня могла сразу же заблокировать мою нервную систему вокруг участка поражения. Так делается, чтобы пехотинец вместо распускания соплей продолжал бой.
Пальцы на ноге шевелятся вроде. И на том спасибо.
Дальше маршрут проложен вдоль трубы в два моих роста. Здесь рекомендовано перевести глидеры в режим пешей ходьбы, жаться к трубе и смотреть в оба.
Иду. В наушниках – обычная боевая трепотня. Пока вроде все нормально.
На трубе написано:
ДЕРЖИТЕСЬ ПРАВОЙ СТОРОНЫ. ПЕРЕСЕКАТЬ ЖЕЛТУЮ ЧЕРТУ ЗАПРЕЩЕНО.
ОХРАНЯЕТСЯ РОКЕТ‑АВТОМАТОМ
Эге. А желтой черты что‑то не видать. Параллельно трубе, на расстоянии метров эдак пятнадцать, тянутся однотипные черные кубы без окон без дверей. Между кубами – узкие проходы. Сквозь них видно, как кто‑то по кому‑то стреляет.
В воздухе вспыхивают трассы от активных пуль. Скорость у них такая, что почти в любой атмосфере след видно – воздух ионизируется и слабенько так искрит, что ли.
Ясно, эти кубы – какие‑то химические блоки, скорее всего. Секретные?
На матовой поверхности одного из кубов – длинный свежий потек. Микротрещина? Какая дрянь из нее подтекает?
И где же обещанная желтая полоса?
Тут только я замечаю, что желтая полоса все‑таки есть. От нее осталось не сказать чтобы очень много. Нет‑нет да и проглянет тусклое пятнышко, еле различимое на темном полимериде.
Почему так? Кажется, здесь произошла маловразумительная реакция. Некая жидкость вытравила напрочь краску, которой была нанесена желтая полоса.
В голове мельтешат неоформленные мысли о всякой химии, в. которой я разбираюсь, как прозектор в косметической хирургии. Вспоминаю некстати, что кроверны иногда используют при климатизации планет так называемые химические реакторы.
Кроверны –: короли планетарных преобразований. Мы тоже это умеем, но у кровернов подход покруче.
На образцовую климатизацию Марса Содружество потратило восемьдесят лет. Наши двоякодышащие недруги сварили Эсквемелин за десять стандартных суток.
Говорят, кроверны могут «просчитать» целую планету. С ядром и мантией, плитами континентов и океанами, вулканами, горами, впадинами и ледниками. И якобы благодаря этим своим расчетам кроверны знают, как одним пальчиком разрушить на планете прежний экобаланс. На всей планете! И устроить новый, по своему вкусу…
Много думать вредно. Здоровенная «мамаша» выпрыгивает из прохода между двумя кубами. Да так неожиданно, что задумавшийся о премудростях химии салабон Серж ван Гримм даже не успевает как следует перетрухнуть.
Любопытно: проход таки охранялся рокет‑автоматами. Но самое любопытное: они были включены!
Кто и когда привел их в действие – знать не знаю. Может даже статься, что их никто не включал, а кровернам просто не хватило ума их выключить. За целую неделю? Сомнительно.
«Мамаша» поймала сытный заряд, разваливший ее на куски прямо в воздухе.
Лохмотья неопрятной, хлюпающей плоти завалили меня с ног до головы. Слабенькие разряды затрещали между металлизированным костяком монстра и трубой.
А вот если б эта улиточка была, так сказать, в сборке, меня ожидал бы мегавольтный электрический разряд.
Не могу сказать, что экоброня на это не рассчитана. Я, пожалуй, немного еще потрепыхался бы. Но что бы я делал в тяжеленной мертвой скорлупе, у которой отказала вся энергетика?
Успел бы, наверное, пару раз матернуться. А потом крепкий, как закрылки «Фалькрама», клюв меоравиоля отыскал бы слабое место в моих умерших доспехах…
Меоравиоль – так «мамаша» называется. Но кто же это выговорит?
Дальше – больше. Вслед за электрическим моллюском из прохода выскочил:., человек. И никакой рокетавтомат его не срезал.
Просто – человек. Не штурмовой пехотинец.
Он был одет в рабочий комбинезон, густо измазанный кровью и, кажется, содержимым этих перегонных кубов. Комбинезон аж дымился.
Да на нем даже перчаток не было, не то что экоброни! Впрочем, левая кисть отсутствовала, что снижало потребность в перчатках ровно вдвое.
Неизвестный герой довольствовался легкой кислородной маской. В правой руке он держал ажурное железное бревно. За бревном волочился шланг толщиной в три пальца.
Кому, как не мне, бывшему монтажнику‑подводнику, было узнать в этом варварском агрегате сварочный плазмомет старой модели! Отличная штука. Можно скалы резать, можно при должной квалификации консервы открывать.
Изредка применяется и по прямому назначению. А сегодня вот оказалось– в качестве импровизированной замены рокет‑автомата тоже сойдет.
Мужик – а это был, конечно, здоровенный, смуглокожий мужичара, иначе как бы он уволок в одной руке эту хреновину? – подковылял ко мне.
Я показал ему большой палец. Типа – молодчина. Спасибо. Ты – номер один. Я твой должник. Двойной бурбон – за мой счет.
Он что‑то орал и вид имел скорее гневный, нежели обрадованный спасением жизни правительственного штурмового пехотинца. Что за язык такой?
Милитум осведомился, требуется ли перевод. Он еще спрашивает!
«Язык – испанский. Встречаются слова из индейского языка киче», – сообщил милитум. Какого еще к черту киче?
– Уматывайте! Быстро! Тут никого нет! Никого! – орал мужик на этом самом языке.
С виду вроде не сумасшедший. Как же это – «никого»? А он – кто? Да если кроверны позволили разгуливать здесь персоналу Копей, так, может, и все остальные уже на поверхность вылезли, а?
– Сейчас всему крышка! Тернарный компонент потек! Ты что, не видишь?!. – Он гневно завращал глазами, тыча своей железкой прямо под ноги.
Тернарный компонент чего? Я, конечно, олух, но, по‑моему, для крупных неприятностей нужны еще по меньшей мере два. Два компонента, две других разновидности химического дерьма. Иначе какой же он «тернарный»?
– Объясни внятно! – рыкнул мой речевой синтезатор на испанском. – Кто ты? Что здесь происходит?!
Мужчина наконец скумекал, что разговор идет на тарабарском, и перешел на интерлингву.
– Офицер биологической безопасности Чака Дюмулье. Вчера они прорвали контур. Здесь все не так, как вы думаете. Людей больше нет. Последние передачи были не от нас, это фальшивка кровернов. Мы ничего не могли сделать. Шибальба!
– А что компонент?
Дюмулье аж зарычал от злости. Кризис коммуникации у нас наметился, значит. Не петрит ничего собеседник. Ка‑акой тупой солдафон попался, это ж надо!
– Им не нужен иридий, – просипела его кислородная маска. – На Копях их интересовали только синтез‑машины. Благодаря нашей трофейной технике кровернам не пришлось завозить почти ничего своего. В синтез‑машинах, – Дюмулье кивнул на черные кубы, – уже наработаны реагенты. Осталось меньше часа. Возможно – минуты. И кроверны начнут климатизацию. Но неуправляемая климатизация будет прямо сейчас, потому что я выкрутил пару предохранителей. Вот рыла‑то у них повытянутся!
– Вы понимаете, что подставили по меньшей мере восемьсот человек?
– Откуда же я знал о вашей операции? Я думал, что убью сотню кровернов и целую армию термитов. Я вывернул предохранители. Вышел из аппаратной. И тут раздались первые выстрелы. Да я понятия не имел о вашем десанте! Я думал, что честно исполнил свой долг.
– До того, как идти в аппаратную, вам следовало бы задержаться на одну чашечку кофе.
Дюмулье не улыбнулся.
– Я выполнял свой долг, – повторил он.
Ага. Это типаж. Герой‑самоубийца. Умираю, но не сдаюсь типа.
Впрочем, его можно понять. В самом деле, сам факт операции был строго засекречен. Не говоря уже о точном времени.
Он думал – кровернам удастся уйти от возмездия. И сам решил стать карающим мечом.
– Можно ли вернуть предохранители на место?
– Уже поздно. Компонент потек.
Мое дело – не думать, а доводить информацию до командования.
– Альфа‑один, вызывает Клык! Вызывает Клык! Повторяю: Клык на связи. Бета, Кси: кто меня слышит?
Ни гугу. Я расширил диапазон до батальонного уровня. Имею право – информация экстренная.
Вот будет сейчас климоклазм… Вот окажусь прямо в эпицентре… Ураганный ветер – сильнее того, что был в дни творения, – отделит кожу от мяса, мясо от костей. Разберет меня по кусочкам. Растреплет по всей планетке.
Но если мое сообщение засекут в штабе – «Огненный Крест» мне гарантирован. Посмертно, конечно. И матушка моя, по меткому замечанию сержанта Гусака, будет всю оставшуюся жизнь ходить на золото. Даром что она майор специальных сил и получает от правительства такие бабки, рядом с которыми пенсион за непутевого сынка‑рядового просто не угадывается!., пара фаршированных омаров и шубка‑шар от престижного модельера…
– Серж ван Гримм, взвод‑два рота‑один вызывает батальон. Всем, кто меня слышит. Всем, кто меня слышит!
А никто не слышит.
Ну и дела…
Может, всех уже того?
Ума хватило – запустил телезонд. Это мои запасные глаза, уши, а если повезет – то и язык.
Ясно же, что эфирная обстановка в таких местах может быть любой степени говенности. Да и кровернам уже пора было глушилки запустить.
Телезонд повис под арматурой поврежденного купола и сообщил, что приступил к сканированию.
Ну наконец‑то. Отозвались. Оказалось, мой разговор с Дюмулье слушал Гусак.
"Интересно только, как он нас слышал, если я только что докричаться не мог и до батальонного начальства? А, не имеет значения. Значит, у меня на выход все работало нормально, а коротковолновой вход был перекрыт. Может, электрический кусок «мамаши» что‑то не то закоротил, я ж себя со спины не вижу.
Ну, прекрасно. Гусак в курсе, лейтенант в курсе, эдак скоро и до Оперативного Штаба дойдет. В любом случае – не пришлось пересказывать всю историю с начала. Наверху, как оказалось, уже жутчайший переполох.
Соображали там, впрочем, на удивление быстро. Итак, приказ номер раз: все прочь из зоны синтез‑машин. Зарыться в землю, да поглубже!
Меня просить два раза не надо было.
Я приказал Дюмулье выбросить плазмомет и вцепиться в меня покрепче.
Он расстался со своим оружием весьма неохотно. Думаю, если б был уверен, что длины шланга хватит, – оставил бы при себе.
Глидерам пришлось малость поднапрячься. Мы – я и пристроившийся на моей левой ноге, как орангутанг на пальме, Дюмулье – взмыли над трубой.
Я скосил глаза вправо, изучая тактическую разметку, спроецированную милитумом на смотровое стекло. В тяжелую годину климоклазма я буду рад сдохнуть вместе со своими задушевными корешами: Загом, Зигфридом и Гусаком. То есть – со своим родным отделением.
Ага, а вот и Они. Скучились в районе второго вентиляционного ствола.
Ох, что я увидел, пока летел!
Наша пехота сновала над заводом целыми стаями. Мне, похоже, достался один из самых глухих маршрутов – возможно, как новенькому. Потому что в основном наши работали секциями по три‑пять человек.
И сейчас все эти секции спешили убраться от синтезмашин подальше.
Я прошел на бреющем полете над сворой неподвижно замерших термитов. Как новенькие – только черные. Это потрудилась плазменная пушка, главный козырь огневых секций.
А вот кому‑то из наших не повезло. Голова отдельно, тело – выдавлено наружу через трещины в экоброне. Внутренний взрыв.
Интересно, чем это его так?
Оставшаяся без хозяина «Сьюздаль» носилась как заводная, стукаясь с оглушительным звоном о штабеля швеллеров.
В «Сьюздали» закоротило разделитель стрельбы. Автомат плевался реактивными струями, но не стрелял.
Вот это ярость, я понимаю.
* * *
Тут‑то вибробуры и пригодились..
Когда я подлетел к своему отделению, то обнаружил, что под фундаментом свинофермы – да‑да, там была свиноферма, рабочие Копей не желали жрать консервы, и после Эсквемелина я их понимаю! – под фундаментом уже выкопан великолепный бункер. В него‑то мы с Дюмульё и занырнули.
– Это он? – осведомился Гусак.
– Ясный перец… эхм, виноват… Так точно, сениор! Гусак смерил Дюмулье взглядом.
– Лучше бы вы, офицер, не аппаратную захватили, а узел связи, – проворчал он. – И растолковали нам, что к чему.
– А вы‑то сами узел связи захватили? – парировал Дюмулье.
С моей точки зрения, разговор был исчерпан.
Ан нет. Сержант утащил Дюмулье в глухой уголок и стал у него что‑то потихоньку выпытывать, отключив передатчик. К моему удивлению, не прошло и минуты, как к ним присоединился возникший словно из‑под земли капитан.
Капитан, джентльмены! Капитан Рафаил де Веракрус собственной персоной! Похоже, командование жаждало от Дюмулье новых откровений.
Тем временем Тони Сицилия посвятил меня в дела наши скорбные.
Эвакуировать нас просто не успевали. И, судя по всему, не очень‑то хотели. Мы прилетели сюда не для того, чтобы сразу дернуть обратно, а чтобы вывезти вещички подороже золота.
Бой за взлетную полосу другие взводы закончили вот только что. И теперь, несмотря на угрозу климоклазма, хапали все, что только можно было захапать.
А челноки кровернов пришлось сбить при попытке к бегству. Жаль, конечно, – в идеале их тоже следовало бы захапать.
Кроме того, наверху не желали мириться с тем, что целая планета превратится в бурлящее варево из гиперактивных биохимических компонентов и вторичных реагентов. Глокк считался очень перспективной колонией.
Так что вместо эвакуации командование придумало кое‑что покруче – термическую обработку. Если б только было известно, что кроверны сумеют использовать наши синтез‑машины в своих целях, с этого следовало бы начинать всю операцию.
Кто успеет быстрее – «Фалькрамы» или неумолимо растущее давление, которое вскроет емкости с остальными двумя компонентами тернарной смеси?
Чтобы штурмовики смогли влететь прямо на территорию завода, танковые пушки полностью размолотили северный и южный скаты купола. Стеклопластик испарялся огромными кусками – от каждого выстрела ухало так, что ходила ходуном земля под ногами.
Хорошо, что все свиньи на ферме сдохли еще во время нападения кровернов. Отравились местной атмосферой из‑за разгерметизации купола, а может – от страха окочурились. Не то от их свинячьего визга мы бы все там на месте и чокнулись бы, точно говорю. Я сам хотел визжать как резаный – так страшно было.
Не хочу «Огненный Крест»! Хочу домой, на базу, к резиновым бабам.
Мы снова включили фильтры.
Сразу за тем рвануло так, что мало не показалось. Я потом только узнал, что то была еще не бомбардировка – просто один из «Фалькрамов» не вписался в дыру в куполе.
А потом что‑то тихонько свистнуло‑пискнуло вдалеке. И наступила тишина.
Бомбы «Фалькрамов» сделали с синтез‑машинами то же самое, что незадолго до этого – с лесом. Грубо вырезали из ландшафта и переместили в небытие.
Успели!
Успели, короли воздуха драная гвардия поднебесья!
Говорят, за тот вылет всех пилотов четырнадцатого сквада повысили в звании. Всех уцелевших пилотов, я имею в виду.
Они спасли всех нас, а заодно и планету Глокк. Даром что ненадолго.
Мне бы так! Нажал на пару кнопок – и уже лейтенант.
Командование на то и командование, чтобы командовать. Если события развиваются в соответствии с намеченными планами – зачем нужны командиры? Знай слушай себе милитум и делай, чего он скажет.
Но планы – их любят сперва составить, а потом на лету поменять. Для этого нужно вдохновение, а вдохновение компьютеру иметь по уставу не положено.
Сперва был план все захватить, кровернов перебить… Э, ребята, а видел ли кто живого кроверна? Не, здесь не видели. Только меоравиолей. И термитов, ясно.
Да. Кровернов, значит, перебить и всех людей из мрачных подземелий вывести к свету и радости.
Потом наложили в штаны и решили, что планы уже не нужны: всех накроет климоклазм.
Климоклазм проехали. А тем временем и Дюмулье допросили.
Он не уверен, что все погибли. Точной уверенности у него нет. То есть присягнуть в том, что триста восемнадцать женщин, мужчин и детей были растерзаны термитами, он не может. Присягнуть – не может. Но если головой подумать, вот просто взять и подумать: герметичность аварийного контура нарушена, кислородных‑масок – только на каждого пятого.
И термиты…
Они дурные, конечно. Но Тепловые сенсоры у них имеются, заодно с прочими. Даже если там была тьма кромешная – все равно ведь всех видно как на ладони. Засек термит красное пятнышко – и кислотным лазером туда!
В общем, правильно Дюмулье считает, что погибли абсолютно все.
Сам он, если ему, конечно, верить, отстреливался до последнего патрона. В отсеке перебили всех, прямо на его глазах. Потом отрубился свет.
Дюмулье приготовился к встрече с демонами смерти, но прогремел взрыв.
Он нашел себя в кольцевом коридоре периметра. Там аварийное освещение все‑таки работало.
Дюмулье спасся благодаря баллону с жидким гелием и офицерской закалке. Он ведь все‑таки офицер, хотя и не правительственный!
Заливая пол гелием, чтобы погасить свой тепловой след, он добрался до переходника из аварийного контура к лифтам. Термитов там, к счастью, не оказалось.
Лифты, конечно, не работали. Зато сыскался секционный силикатовый баллон.
Обычно такие используют, когда нужно наглухо залепить отсек, через который происходит утечка воздуха. Загоняют в него гелий под давлением, баллон раздувается, благодаря, своей аморфности принимает в точности форму отсека и буквально «прилипает» ко всем поверхностям. Разумеется, так он законопачивает и все дыры в стенках поврежденного отсека.
Ладно, Дюмулъе никаких дыр конопатить не собирался. Наоборот, ему было нужно, чтобы силикат ни к чему не прилип. Для этого он обрызгал его гелием снаружи, а потом уже подогнал секции баллона под диаметр шахты лифта и накачал его. Так он и выбрался на поверхность – через шахту, на своем персональном воздушном шаре.
Звучала история дико. Может, потому Дюмулье и не очень‑то поверили насчет гибели остальных рабочих.
И тогда наше благородное командование, ведомое соображениями высокого гуманизма, вернулось к первоначальному плану.
Поскольку внезапную климатизацию планеты удалось предотвратить, а Копи Даунинга были вроде как захвачены, возникло желание все‑таки послать под землю один взвод на предмет общей разведки и спасения тех, кого – кто знает? – может, еще можно спасти.
Не зря я хотел назваться Висельником. Как чуял! Потому: что эту сомнительную честь поручили нашему взводу. Он, видите ли, был единственным, который до сего момента не имел потерь в личном составе.
Все должно быть по справедливости. Решительно

Глава 2
АВАРИЙНЫЙ КОНТУР

Небо и Земля беспощадны.
Лао‑Цзы

– Заг, дай свет.
И стал свет.
– Заг, еще.
И стало еще.
Несколько пятнышек крови на полу. Оплывший под кислотными лазерами пластик. Все как‑то скособочено. Потолок и пол местами присобраны гармошкой. Неподвижный термит в уголку. Несколько рваных дыр в полу вокруг него – похоже, от обычного огнестрельного оружия с разрывными пулями. В некоторых местах пол покрыт светлыми пятнами. Следы гелия, который разбрызгивал Дюмулье.
Проходим кессонный отсек.
Это впечатляет. Сами бронедвери – крепчайшие, монолитные плиты – кроверны взломать не смогли. Но термитам или каким‑то другим роботам удалось подкопаться под керамический фундамент отсека.
Двери просто не вынесли собственной тяжести. А может, кроверны помогли им для верности хорошим направленным взрывом.
Так или иначе, весь отсек ухнул в черную бездну, открыв кровернам свободный проход внутрь аварийного периметра.
Светим вверх – туда, где раньше находилась крыша отсека.
Ничего не видать. Сонары сообщают, что над нами – внушительная пещера с оплавленными стенками.
Ну вроде ясно. Отсек был подкопан снизу, а сверху термиты вырыли камору для подрывного заряда. Пещера, которую мы имеем удовольствие зреть, образовалась после того, как взрыв выжег порядочный объем породы.
До базальтовой плиты здесь довольно далеко. Под поверхностным слоем земли и глины – в основном, туф. Впрочем, термиты справились бы и с базальтом, сомнений нет.
Продвигаемся до пересечения с кольцевым коридором.
Контрольный выстрел влево. Вправо стреляет Заг Дакота. Вверх, в черный отвор технологического канала – шедший третьим Чентам. Точнее, Чен Молчун, извиняюсь, сержант.
Такая вот у нас подобралась тройка. Так мы и копаем: впереди я, за мной Заг, потом – Чен. Чен все больше пятится раком, чтобы нас сзади никто не достал.
Пока что все нормально. Никаких признаков движения. Нет ни термитов, ни кровернов, ни людей.
Вполне доверять нашим датчикам нельзя – здесь наверняка есть чему экранировать и радио‑, и тепловые волны. И даже микросейсмическая локация не всегда точна. Однако есть все‑таки надежда, что нам не грозит встреча с большими стаями термитов.
Проходим по кольцевому коридору сорок метров вправо – до первой двери жилого отсека. Дверь отсутствует, в отсеке – темнота.
Возвращаемся к пересечению с радиальным коридором.
Проходим сорок метров влево – там тоже, совершенно симметрично относительно радиальному коридору, расположена дверь другого жилого отсека.
Везде одна и та же картина: разгром.
Уже видели первые трупы. Чен несколько раз без выражения повторяет: «Выблядки сатанаиловы». А еще Молчун.
Снова возвращаемся к пересечению с радиальным коридором. Туда уже подтянулись остальные солдаты нашего отделения во главе с сержантом Гусаком.
С ними сразу чувствуешь себя как‑то веселее.
Блиц‑разведка выполнена. Заходить дальше мы пока что не имеем права.
Пора подозвать от лифтов отделение Бета. Оно займет узловую точку на пересечении коридоров, и только тогда мы продвинемся на всю катушку. Сперва в правую сторону, потом – в левую.
Это очень трусливая тактика. Но иначе нельзя. В закрытых помещениях, а тем более под землей, штурмовая пехота сразу теряет и скорость, и три четверти своей наступательной мощи. Огневая секция со своими громоздкими плазменными пушками на гравилафетах сюда просто не пролезет. У тяжелого оружия – свои недостатки.
Воздушной разведки нет. И космической нет. Засада может ожидать где угодно. Вырвался чуть вперед – и покойник.
Главное – что даже отомстить за тебя не успеют. Термит выстрелил – и убежал в вентиляционный канал. А ты лежишь с дыркой в груди, и кругом – никого, ничего,
– Чен, Серж, попробуйте‑ка вызвать лейтенанта, – просит Гусак,
Лейтенант ждет,вместе с огневой секцией у входа в шахту лифтов. По идее – чтобы координировать операцию через свой улучшенный милитум и держать связь с капитаном Веракрусом.
Его трудно заподозрить в трусости. И все‑таки мы знаем – иные лейтенанты считают делом чести лезть вместе с передовым отделением своего взвода в самое пекло. Наш не из таких.
Голос у Гусака спокойный. Как обычно. Но его просьба говорит о том, что с ротной связью снова начались неполадки.
Мы вызываем. Тишина. А ведь крошечный мобильный ретранслятор на присоске – вон он, его отсюда видно. Мимо него сейчас как раз проходит сержант Феликс, возглавляющий отделение Бета. .
Я машинально повторяю: «Клык вызывает роту» – и вдруг замечаю, что по плечам Феликса ползет отблеск. В шахте лифта – красный сполох.
Когда мы спускались сюда, я при помощи вибробура превратил крышу кабины лифта в труху. Там уже была дыра, через которую выбрался на поверхность Дюмулье. Но дыра несерьезная, кроличья, поэтому для удобства я сделал так, чтобы шахта лифта открывалась прямо в коридор. На случай, если пришлось бы очень быстро драпать, например.
Время замедляется. Вдруг я отдаю себе отчет, что ворпринимаю, происходящее в нечеловеческом ритме, по миллисекундам, как сверхчуткая видеокамера.
Красный сполох становится все ярче.
Мои мышцы начинают непроизвольное сокращение. Им нужно:
– инстинктивно поднять левую руку, чтобы защитить лице, то есть – смотровое стекло экоброни;
– опрокинуть мое тело на спину;
– заставить его откатиться вбок по кольцевому коридору.
Тугая, неистовая, вся свитая из пунцовых, кровавых, порфировых жгутов струя огня наконец достигает дна шахты.
Выплескивается в коридор. Я вижу, как она поглощает парней из отделения Бета.
Захлестывает сержанта Феликса.
Пламя– полупрозрачное. Сквозь него по‑прежнему просматриваются и силуэты пехотинцев, и даже шахта лифта.
Длинная заостренная штуковина, немного подотставшая от огненного потопа, входит в пол кабины лифта – в единственную его часть, которую пощадил мой вибробур.
Я успеваю узнать в этой штуковине носовой обтекатель «Фалькрама». Потом пламя густеет и плотным валом катится по коридору, минуя разрушенный кессонный отсек.
Я больше ничего не вижу, потому что моя ладонь – а точнее, механизированная перчатка экоскафандра – наконец‑то заслонила смотровое стекло от огня.
Пламя – уже на излете – бьет мне в грудь. Захватывает меня и сержанта Гусака в свои призрачные объятия. И – иссякает.
Я все‑таки успеваю упасть и откатиться малость вбок по кольцевому коридору.
Второй взрыв сильнее первого.
Ударная волна несет меня по коридору прочь. Я ударяюсь о неподвижного ремонтного кибермеха, я видел его во время нашей блицразведки.
Мимо меня по коридору проносится раскаленным болидом пылающий сгусток плоти. Похоже, это сержант Феликс.
В моих наушниках – густой человеческий рев.
Пол несколько раз делает вверх‑вниз. Как кровать в хорошем борделе.
* * *
Когда я поднялся на ноги, мне показалось, что я уже достаточно хорошо представляю себе всю мерзость нашего положения.
Невесть откуда взявшийся и невесть кем сбитый «Фалькрам» угораздило упасть точно в шахту лифта. Попутно у него взорвался двигатель. А потом, с какой‑то мизерной задержкой – остатки боеприпасов.
Не исключено также, что…
Я подбежал к пересечению коридоров.
Так и есть. В районе бывшего кессонного отсека произошел обвал породы.
Но – хорошие новости! – обвал небольшой. Даже не до потолка. Тут можно и без вибробура управиться.
Я подпрыгнул и заглянул поверх кучи черного, сплавленного в горячую пластичную массу туфа.
А теперь – плохие новости.
Отделение Бета, похоже, спеклось в полном составе. В шахте лифта бушует лютый пожар. От жара оплывает, как свечка, остов «Фалькрама». Вьются голубые искры размером с откормленного голубя.
Стоит ли говорить, что от нашего ретранслятора, – того, который на присоске, – не осталось и воспоминания?
В лучшем случае шахта останется непроходима еще часа полтора. Такого жара экоброня не выдержит, вот и милитум с этим согласен. Может быть и хуже: порода потечет, снизу наглухо залепит шахту спекшейся коркой, а сверху придавит оползнем.
Ладно, вибробурами справимся: К тому же на верху о нас не забудут.
Хватило бы только кислорода.
Судя по матюгам в наушниках, сержант Гусак был жив‑здоров и собирал наше отделение в кольцевом коридоре.
– Задача у нас прежняя: поиск и спасение уцелевших рабочих. Ясно?
– Да, сениор, но как мы?..
– Не понял?
Переспросить Зигфрид не решился. Но Гусак все‑таки снизошел до комментариев.
– Кислорода у каждого из нас еще на шесть часов. Одного часа нам хватит, чтобы обойти весь аварийный контур. Даже если мы не найдем здесь ни людей, ни кислородных баллонов, ни дополнительного земнопроходного оборудования – все равно у нас будет еще целых пять часов, чтобы вернуться к нашим. Да за такое время хороший штурмовой пехотинец башкой до поверхности продолбится!
Не смешно. Но мы все‑таки погыгыкали. И даже не для проформы, а от всей души.
На войне чувство юмора становится таким же примитивным, как страх или ненависть. Боишься – смерти, ненавидишь врага, смеешься – над доисторическими шутками про однояйцевых близнецов, у которых одно яйцо на двоих…
Нас осталось семеро – от всего взвода. Ясно ведь, что лейтенанта и огневую секцию падающий самолет‑амфибионт тоже накрыл.
Гусак, я, Чен, Заг, Зигфрид, Джордж и Тони.
В нашем отделении тоже есть жертвы. Одного ударной волной так в стенку впечатало, что шейные позвонки не выдержали. Да, внутри экоброни тоже бьются насмерть, абсолютной защиты не существует в природе, как вечного двигателя.
А второй совсем глупо погиб. Тонюсенький, крохотный обломок обшивки «Фалькрама» на космической скорости прошил его экоброню сквозь сочленение у шеи.
Стена напротив радиального коридора была вся изъязвлена небольшими выщербинами, в которых поблескивали расплющенные осколки. Хорошо еще, что под эту картечь только один человек попал, а не половина отделения.
Итак, мы пошли. Всемером, компактной группой. Дробиться на несколько секций в нашей ситуации было неразумно.
Мы обследовали помещение за помещением! Двое оставались у входа, пятеро шарили по всем углам. И находили‑людей.
Эти картины остались со мной навсегда.
Люди, умершие от отравления атмосферой.
Люди, разобранные термитами на косточки, позвонки и хрящики. Они так иногда делают.
Зачем? Слухи ходят самые тошнотворные.
Люди, сожженные кислотными лазерами. Испепеленные меоравиолями. Застреленные в суматохе своими же.
Женщина и мужчина, застигнутые нападением термитов врасплох, прямо в постели. Мужчина застыл над своей подругой. Чем‑то смахивает на выпрыгивающего из воды дельфина.
Такое впечатление, что они задушили друг друга, но так только кажется. Скорее всего, они вцепились друг другу в шеи во время последних судорог. Они тоже умерли от отравления атмосферой, как и большинство другихЯ подумал, что, если кто‑то сейчас брякнет шуточку про «любовь», я просто застрелю кретина. Но похоже, о том же думали и все остальные, даже Заг, король сортирного юмора.
– Надо бы их разнять, – пробормотал Заг.
– Нет, – отрезал Гусак.
Он поднял простыню и осторожно накрыл любовников. Получилось похоже на занавешенную статую в мастерской скульптора. Кажется – вот сейчас придет мэтр с бородкой ив берете, снимет покрывало, тюкнет пару раз молоточком во имя совершенства формы…
– Идем дальше.
На кухню я заходил первым. – Термитов почуял даже быстрее, чем увидел.
Отскочил в сторону от дверного проема, упал на колено и выпустил очередь из «Сьюздали». Три твари издохли, разбрызгивая снопы красных искр.
На кухню влетели Чен, Зигфрид и Гусак.
Зигфрид выпустил слепящую гранату. У меня тоже две штуки было, в маленьких таких мортирках, в левом рукаве экоброни. Но я сэкономил.
Граната разорвалась. Облако металлизированной пыли заволокло полкухни.
Я подскочил на глидерах к самому потолку и увидел по ту сторону разделочного стола не меньше двух десятков термитов, затянутых искрящимся маревом.
«Сьюздаль» заревела, выжигая реактивной струей стену за моей спиной. Меня даже немного потянуло вперед, но глидеры скомпенсировали избыток тяги. Значит, ми‑литум жив‑здоров и занят своим делом.
Чен и Гусак присоединились ко мне, тоже подпрыгнув под самый потолок, но в другом углу кухни.
Термиты сообразили, что в них стреляют, и даже кое‑как нащупали меня в оптическом диапазоне. Все‑таки облако от Зигфридовой гранаты не смогло полностью экранировать мой силуэт от их лидаров.
Уцелевшие пятеро термитов – остальные были разнесены в клочья нашими активными пулями – одновременно пульнули в меня из кислотных лазеров.
Вот для этого‑то и нужно экранирующее облако! Его твердые частички рассеивают большую часть энергии луча‑струи кислотного лазера. Он в состоянии сохранять достаточную эффективность в обычном тумане, но в металлизированном уже никак.
И хотя все пять лучей попали мне в область солнечного сплетения, экоброне было хоть бы хны. А через несколько секунд наши пули разнесли в клочья последнего урода из этой стаи.
Кухня была свободна. Но настроение у нас сразу испортилось.
Все‑таки в нас теплилась надежда, что все термиты отсюда ушли на поверхность и там были истреблены нашим батальоном во время штурма. Оказалось – не все.
А вдруг их здесь еще тысячи?
На кухне тоже сыскались мертвецы. Два повара в белых опрятных комбинезонах и молодая женщина в халате.
Четвертым мертвецом был мужчина в кислородной маске. Шеврон, нашитый на плечо форменной тужурки со стоячим воротничком, свидетельствовал, что передо мной – еще один офицер биологической безопасности. Везет же мне на них!
Мужчина лежал у белой шеренги холодильников. В лице его мне почудилось что‑то нездешнее, надмирное. Интересно, какие чудеса он видел перед смертью?
В одной руке мужчина сжимал что‑то вроде пластиковой трубки для капельницы с длинной тонкой иглой.
Да не что‑то вроде, а именно трубку и именно для капельницы, там еще медицинская маркировка была: «Только для рас Т и Ц».
А вокруг мужчины лежали… битые бутылки. По меньшей мере дюжина бутылок, отличной русской водки. И даже две целые было.
Я опустился на корточки.
В затылке у мужчины темнел пулевой вход. Застрелен, причем из легкого огнестрельного оружия. Судя по ожогу вокруг отверстия входа – стреляли практически в упор.
Кобура офицера была пуста.
Я перевернул его. "Чака Дюмулье, офицер ББ" – сообщала нашивка на его нагрудном кармане.
Ну ни хрена себе.
Я стащил с него кислородную маску. Чем‑то он отдаленно смахивал на того мужика, который выдавал себя наверху за Дюмулье. Те же крупные черты лица, узкие, раскосые глаза, такой же сливообразный нос, смуглая кожа… Но на этом, пожалуй, сходство и заканчивалось.
Вот так. Если это Дюмулье, то кто же тогда тот, второй? Если же не Дюмулье, то зачем напялил на себя его форму? Братья они, что ли? Со сна костюмы перепутали?
Я приказал милитуму сделать несколько снимков с улучшенным разрешением. У моего правого виска несколько раз мигнула вспышка – милитум посчитал свет обычных фар экоброни недостаточным для качественной съемки.
– Во дела, – пробормотал Гусак. – Я сразу заметил, что этот Дюмулье какой‑то странный. И кстати, акцент у него очень подозрительный.
– Сержант, он на моих глазах разнес в клочья «мамашу», которая собиралась сделать из меня гуляш. Прошу это учесть.
– Мало ли. Может, он в тебя целился, а не в «мамашу».
– Это вряд ли. С того места, откуда псевдо‑Дюмулье шмальнул по «мамаше» из сварочного плазмомета, он меня просто не видел.
– Ладно, разберемся.
Гусак тоже сделал несколько снимков. Мы пошли дальше.
На большой электроплите стояли кастрюли с готовым мясным супом весьма аппетитного вида. Морковь была нарезана могендовидами, лук – кольчиками, кораллы цветной капусты, сверху плавала зажарка и куски копченой свинины, с жирком. У меня даже слюнки потекли.
«А, вот если бы электричество не отрубилось – суп до донца выкипел бы; а свинина превратилась бы в мерзкую спекшуюся массу», – это было единственное, что тогда пришло мне в голову!
На самом деле с момента падения «Фалькрама» моя психика пребывала в состоянии шока. Легкого, тяжелого – трудно сказать.
Оставив в покое кастрюльки, я невесть зачем начал проверять содержимое всех холодильников. Может, свинина эта сработала…
В одном из холодильников я обнаружил несколько ящиков фуззй‑колы. Достал одну баночку, положил в левый набедренный карман. Что я себе думал? «Сувенир на долгую память»?
Я даже – открыл морозильную камеру – вот до чего я дошел.
Кого я надеялся там встретить, в морозилке? Начальника Копей Даунинга, господина Севиньи, в токсидо и с призовым чеком на миллион талеров на имя своего спасителя Сергея ван Гримма?
В морозильной камере находились две бутылки русской водки и внушительный металлический контейнер. Едва ли не в метр длиной. Я поглядел себе под ноги.
Ну да. Этот застреленный в затылок человек, в форме офицера Дюмулье, ворвался на кухню. Открыл дверцу холодильника. Распахнул морозильную камеру. В спешке выгреб содержимое морозильной камеры на пол – у него явно не было ни времени, ни желания переставлять бутылки на стол.
Потом он положил в камеру контейнер. Захлопнул ее. Закрыл холодильник.
Кто‑то – почти наверняка тот мужик, который выдает себя за Дюмулье, – в этот момент оказался у него за спиной и выхватил у него из кобуры пистолет.
Застрелил офицера.
Что он хотел сделать потом? Достать контейнер? Но ему помешали. Кто? Да наверняка термиты, какие еще могут быть варианты!
Все это‑я прокрутил в голове, пока извлекал контейнер из морозильной камеры.
Я не сразу сообразил, что перед моими глазами.
Это была спасательная капсула для грудных детей. С автономным жизнеобеспечением. С полной теплоизоляцией. И с аккумуляторами на сто восемь часов – так гласила надпись в красном прямоугольнике под окошком.
Из окошка на меня смотрело… Нет, глаза у маленького человеческого детеныша были закрыты, так что он на меня не смотрел. А я все пялился на него, как хурманч на проститутку, и слова не мог вымолвить. Потом все‑таки родил нечто вроде «Эврика!».
Три минуты шумной возни пяти придурков из штурмовой пехоты…
И мы наконец‑то сообразили, что ребенок жив!
Честь этого открытия принадлежала Зигфриду, мир праху его. Он первым догадался вскрыть ячейку с контрольным терминалом, которая находилась в торце капсулы. Индикаторы свидетельствовали о том, что ребенок жив‑здоров и пребывает в теплой гибернации.
Мы все словно по двести тяпнули. Развеселились, забегали, даже защебетали.
– Мальчик или девочка?..
– Мальчик, конечно!
– Почему «конечно»? По‑твоему, девочек служба доставки привозит?..
– Нет, просто… вид у него очень уж мужественный.
– Не говори, чистый бычара!
– Глазки, наверное, голубые!
– Не‑е‑е, серые.
– Зеленые.
– Золотые!
– Красные!
– Еханые!
– Может, усыновить?
– А почему не удочерить?
– Укрокодилить!
– Га‑га‑га.
Нам стало весело.
Потому что появился смысл.
Цель.
Надежда.
Что бы там ни говорилось вечерком за стаканчиком, но война с кровернами доставляла удовольствие только горстке сумасшедших офицеров флота. Остальные хорохорились, петушились, но во вкус этой войны войти не могли – это читалось на лицах сержантов и рядовых как в открытом файле. Только слепец мог не замечать тоски и отрешенности, которая пряталась под ресницами наших военных профессионалов.
Даже если предположить, что любой хороший вояка в каком‑то смысле садист, влюбленный в душегубство, то и хорошему вояке удовольствие в конфликте с кровернами найти было непросто.
Потому что в основном штурмовой пехоте приходилось сражаться либо с боевыми автоматами, либо с синтетическими существами вроде меоравиолей.
Временами начинало казаться, что человечество противостоит пресловутому бунту квазиживой кибернетической материи, о котором обожали распространяться философствующие шоумены нон‑стоп‑новостей в своих аналитических программах. С той лишь разницей, что расхожая байка повествовала о бунте «наших» киборгов, киборгов Содружества. А здесь киборги были инопланетные, чужие.
Кроверны в сетку наших прицелов попадали редко, очень редко. А если и попадали, то честь поджарить пару дюжин скатов доставалась в основном флоту. Потому что кроверны, то есть настоящие разумные двоякодышащие скаты, составляли в основном только экипажи боевых кораблей. Кроверны не доверяли эти громадные машины разрушения одним лишь кибернетическим системам. Видимо, как и мы, боялись фатальных сбоев в работе систем управления, а возможно, и полуфантастического «дистанционного перепрограммирования». Не очень‑то приятно, когда ваш дредноут размером с гору вместо того, чтобы атаковать неприятельский флот, разворачивает свой главный калибр против родной колонии.
В турбоплатформах, боевых машинах вроде наших самолетов – это были здоровенные корявые блины, не построенные, а выращенные из колоний полижелезистых микроорганизмов в их гадских океанах, – тоже сидели обычно настоящие скаты. И в червь‑танках – тоже настоящие.
Но турбоплатформ и червь‑танков у кровернов было немного. Либо они предпочитали делать вид, что их немного.
Поэтому у штурмовой пехоты на этой войне пока что задачи были скромные, а цели, как правило, – неодушевленные. Казалось бы, что мешает нашим стратегам тоже применять киборгов? Выпустить против кровернских термитов каких‑нибудь «муравьиных львов» с двумя реактивными автоматами на поворотном станке – и пусть дерут друг друга во славу кибернетики!
Применялись, применялись киборги и с нашей стороны.
Я знал об этом, хотя знать мне было не положено. Потому что Закон Куско‑Золинштейна запрещал производство и применение автономных кибернетических боевых устройств без открытых каналов управления.
Разумеется, такие «устройства» производились.
Их производство не афишировалось, сборочные цеха были вынесены за пределы Метрополии и Ближней Периферии. Когда информация об этом просачивалась в гражданский миру начальство выставляло универсальную отмазку: речь‑де идет о дистанционно управляемых, а не об автономных боевых машинах.
Чушь, конечно. Какой идиот оставит открытый канал управления? Чтобы любой, даже не самый интеллектуальный противник получил возможность заглушить ваши управляющие сигналы или того хуже – самому порулить вашим кибернетическим танком, развернуть башню и пострелять от души?!
Не‑ет, это были настоящие, полноценные кибернетические организмы!
У нас были «муравьиные львы». У нас были сигомы: человекообразные истуканы, рассчитанные – для простоты и стандартизации – под размещение внутри стандартной экоброни. Были самодвижущиеся мины с мозгами среднего сенатора и автономные подлодки с интеллектом шахматного гроссмейстера.
Однако! У военных существовал неписаный закон – а «неписаный» значит «неукоснительно исполняемый», ограничивающий применение этих весьма недешевых и не вполне надежных агрегатов.
Их нельзя было использовать одновременно с людьми.
Либо – либо. Либо операция полностью проводится кибернетическими устройствами, либо – сапиенсами.
Нетрудно догадаться почему. Как ни старались кибернетики, как ни мудохались спецы по искусственному интеллекту, в реальных боевых условиях распознавание целей давало пятнадцать‑двадцать процентов ошибок.
На полигоне‑то они ошибок почти не делают, верно. Но в бою, да еще при наведенных противником помехах – запросто.
А ну‑ка, что это значит? Правильно. На каждые пять‑шесть уничтоженных вражеских целей приходится одна своя. И хорошо, когда эта «своя» цель – просто кусок железа, кремния и пластика. А вот если человек в экоброне?
По этой же причине кибернетические устройства не используются в операциях типа «освобождение и эвакуация», когда речь идет о спасении пострадавших, заложников или очистке населенной сапиенсами территории от просочившегося вглубь противника.
Отправляясь на Глокк, никто из нас не верил, что это – по‑настоящему полезная операция. Ясно было: «Что аварийный контур вряд ли спасет рабочих Копей Даунинга».
Таким образом, высадка на Глокке представлялась чем‑то сродни эвакуации любимого прадедушкиного рояля с линии огня. Утомительно, чертовски опасно и, не очень‑то осмысленно. В батальоне шел шепоток, что уж на такое‑то дело могли бросить сигомов, пусть бы, и возились с иридиевым концентратом.
И вот теперь, посреди разгромленной кухни, каждый из нас наконец‑то понял, зачем он здесь.
Это глупый Серж ван Гримм мог открыть морозильную камеру. Сигом – не мог.
Синтетический гуманоид слишком умен. Он чересчур славно оптимизирован для того, чтобы позволить себе лишние движения.
Это глупый солдат вначале делает, а потом думает. Сигом всегда предпосылает действиям выбор по дереву событий. Его выбором был бы переход в следующее помещение.
Что в общем‑то мы и сделали. Но лишь после значительного количества лишних движений, одним из которых было обнаружение ребенка неопределенного пола, неопределенного цвета глаз, неведомой судьбы.
* * *
Если на войне чему‑то обрадовался – жди крупных неприятностей. Потому что ты на войне.
Мы снова тащились по кольцевому коридору. Мне, как первооткрывателю нашей чудесной находки, доверили почетную миссию хранителя младенца.
Спасательную капсулу примотали к моей груди при помощи сверхпрочной универсальной крепежной пленки, какой у каждого из нас были десятки метров. Конечно, лучше было бы повесить капсулу с дитятей мне на спину. Так ему было бы безопасней, а мне – удобней.
К сожалению, мешали оружейные обтекатели – «Сьюздали» вдоль моей правой лопатки и дальше до самых ягодиц. И могучего «Тандера» – слева, в аналогичной компоновке. Их нельзя было перекрыть спасательной капсулой, иначе лорд‑хранитель остался бы без толкового оружия, с одним только огнестрельным пистолетом в кобуре на правом голенище. А это как‑то не того.
Поскольку я обладил самой ценной ношей, меня определили в центр нашего, если можно так выразиться, боевого построения.
Впереди шли трое, сзади – тоже трое. Впервые с начала операции я почувствовал себя в относительной безопасности.
Мы обследовали штабной отсек, госпиталь на двадцать коек и процедурную в задней комнате за госпиталем.
Из всех помещений внутри аварийного контура только госпиталь и процедурная имели собственную систему герметизации. Только в них мы еще и могли надеяться на встречу с живым человеком. Но нас встретили одни лишь мертвецы. Герметичная дверь‑диафрагма госпиталя была неряшливо прогрызена. Ровно настолько, чтобы в образовавшуюся дыру мог пролезть термит. Нам же, людям, потребовалось пустить в ход вибробуры.
В госпитале, сваленные в одну страшную кучу посреди палаты, громоздились останки. Видимо, некогда здесь лечилось довольно много людей – те, кто получили ранения во время первого нападения кровер‑нов; и те, кто пытались спастись в пределах аварийного контура.
Что в госпитале случилось на самом деле – я не понял. Кажется, ищейки кровернов что‑то вынюхивали, что‑то искали. Причем не где‑нибудь, а в желудках у мертвецов. Иначе зачем было потрошить трупы?
Койки тоже были искромсаны. Процедурное оборудование – разбито. В бубль‑ванне с осыпавшейся крышкой плавал яркий резиновый мячик.
Мы вышли прочь, тяжело сопя в две дырочки и помалкивая.
В штабном отсеке было и то как‑то легче. Там тоже нас встретили одни лишь трупы, но все‑таки сохранившие хоть внешнюю целостность.
Кстати, в штабном отсеке мы нашли два неповрежденных компьютера и даже несколько инфокристаллов. Сержант Гусак с важным видом сгрузил инфокристаллы себе в набедренный карман – в таком точно у меня болталась баночка фуззи‑колы.
Еще! Рядом с компьютерами стояла клетка. Обычная клетка безо всяких наворотов.
В клетке лежали две мертвые длинноногие птицы. В общем‑то обычные аисты, только цвета какого‑то нереального – темно‑темно‑синего, почти кобальтового. Посинели, видать, от местной атмосферы.
Больше ничего достойного внимания в штабном отсеке не сыскалось.
Я не могу описать точно, как это началось.
Кажется, первым завелся сейсмодатчик Зага.
Я услышал его сигнал в своих наушниках, перепутал с зуммером захвата цели системой наведения «Тандера» и удивился, у кого это активирован гранатомет. Вроде ведь договорились без крайней необходимости ими не пользоваться?
К тому моменту, когда я сообразил, что это не зуммер захвата, запиликал и мой датчик.
Рявкнул Гусак.
Я не знаю, как и что он почуял. Ну, все‑таки сержант, человек опытный. Мог не только шестое, а и седьмое с восьмым чувства в себе пробудить и выпестовать.
Нас два раза просить не надо было.
Я помню, был слабый хлопок – где‑то в районе кухни.
Мы находились примерно в тридцати метрах от радиального коридора, когда с немалым удивлением обнаружили, что пол залит текучей маслянистой жидкостью.
На всякий случай мы подскочили на полметра вверх и полетели на глидерах. Хотя милитумы и сообщили, что жидкость является обычной водой с некоторым количеством низкотоксичных минеральных масел, рисковать не хотелось. Уж больно это было неожиданно: вода – здесь.
Как прикажете это понимать? Какие‑то небольшие запасы питьевой и технической воды в аварийном контуре, конечно, оставались. Но пол был залит уже едва ли не по колено! Значит, вода поступала откуда‑то снаружи!
Но откуда именно? Контур‑то был разрушен только в одном месте, в районе кессонного отсека, верно? И никакой воды там не сочилось!
Значит, где‑то появилась вторая пробоина? И сюда поступает… что? Грунтовые воды? Есть здесь, под Копями Даунинга, подземный водоем? Может, и есть, но я что‑то не припомню…
Но главное: если вода поступает через пробоину, значит, кто‑то эту пробоину устроил.
Это уже совсем никуда не годилось. Потому что даже термиты не нашли ничего лучше, как подкопаться под кессонный отсек. Даже им было не по силам прогрызть мощную многослойную и керамитовую и сталевольфрамовую трубу, в которую была одета несущая «линза» аварийного контура.
Так кто же это сделал?!
Громкое хлюпанье у нас за спиной свидетельствовало о том, что некто совершенно беспардонным образом, не таясь, преследует нас, скрытый плавным скруглением коридора.
Судя по датчикам, это была «мамаша». И возможно, не одна. Большое счастье, что мы в глидерах и можем лететь над водой. А то нас бы уже так долбануло!
– Тони, Зигфрид – к бою! Уничтожить преследователя! Джордж, Заг – наблюдать за левой веткой коридора! Разрешаю применять «Тандеры»!
Мы были уже на пересечении с радиальным коридором. После прогулки по тошнотворному кладбищу, которой представлял собой аварийный контур Копей Даунинга, это место показалось мне почти родным. Теперь требовалось скоренько расправиться с завалом и убираться подобру‑поздорову.
Мы с Ченом запустили вибробуры, а Гусак взял «Сьюздаль» на изготовку, прикрывая наши задницы. Воды, к слову сказать, было уже едва ли не до пояса.
В кольцевом коридоре ухнул «Тандер». На несколько голосов завыли «мамаши». Это они умеют!
Потом – несколько выстрелов, из «Тандера» подряд. Ох, да это же просто шквал огня! Ребята, вы что – сдурели? Да что же вы там увидели, а?
Все заволокло густым паром. Еще бы! Пять‑шесть гранат из «Тандера» должны были разворотить стены, пол, потолок и выпарить целую цистерну воды! Кстати, при стрельбе на малую дальность в закрытых помещениях – и стрелка заодно зажарить. Только экоброня от таких неприятных эксцессов и в состоянии защитить.
Тут я почувствовал, как меня потянуло вниз. Что, глидеры сварились? Милитум засчитался?
– Сержант, проход открыт! – отрапортовал Чен, оборачиваясь.
Никто не отозвался. Подозрительно глухо и гулко бухтела «Сьюздаль».
«Неужели под водой?» – догадался я, неловко пытаясь глядеть себе под ноги. Одновременно с этим боковым зрением я приметил, что сержанта Гусака как‑то не того… не видать…
Мама моя дорогая!
Мой правый глидер был обвит полупрозрачным щупальцем. Казалось, сама вода потемнела, сгустилась и тащит меня вниз. Да с такой силой, что антигравитационные движки глидеров ничего не могут сделать! Вот и милитум каким‑то занебесно равнодушным тоном об этом предупреждает…
Разумеется, думать тут было нечего. И некогда.
Удивляюсь, как я вообще себе не отстрелил глидер вместе с ногой. Активные пули из моей родной «Сьюздали» исполосовали непроглядную, затянутую паром воду вдоль и поперек.
Полагаю, именно своей панической пальбой я спас жизнь сержанту Гусаку.
Подводный монстр, – а может, точнее было бы сказать – монструозное продолжение кроверна, – на некоторое время утратил (утратило?) стабильность структуры и выпустил Гусака.
После чего тот не замедлил вылететь из воды как ошпаренный.
Вот теперь стало слышно, как он орет. Раньше вода глушила наш стандартный диапазон, сержанту до нас было не докричаться.
Орал Гусак не то от радости, не то от испуга. А скорее всего от взрывчатой смеси этих несовместных эмоций.
А за его спиной – там, где тонул во мраке кольцевой коридор, – вырастал… вырастало… даже не знаю и знать не хочу!
Я мгновенно отлетел к стене, чтобы выбрать выгодную позицию для стрельбы. Не мог же я стрелять сквозь Гусака – хорошо, хоть на это мне соображения хватило. Могло бы и не хватить, между прочим.
Пока левый обтекатель экоброни раскрывался, услужливо подставляя мне спусковой рычаг «Тандера», я молотил по омерзительному видению из реактивного автомата. А когда в мою левую ладонь наконец ткнулся спусковой рычаг, я дернул его без перерыва трижды.
Я понял, почему ребята – Тони, Заг, Зигфрид – так щедро гасили из «Тандеров». Иначе реагировать на эту херовину было просто невозможно. Даже будь я уверен, что твари хватит одной пистолетной пули, я все равно предпочел бы выжечь ее ионной струей из сопел десантного катера.
Четыре глаза, расположенные в вершинах ромба. Или, скорее, то, что можно было бы назвать «глазами», – фиолетовые круги, внутри которых – чернота.
В центре ромба из «глаз» – крестообразная щель, по краям которой быстро‑быстро суетятся в нескончаемом беге с препятствиями сотни мелких щупиков.
Далее – четыре неожиданно массивные, тумбообразные конечности.
Две конечности уходили под воду и где‑то там упирались в пол. Но самым отвратительным, несообразным с человеческим восприятием было то, что две другие упирались в потолок.
Чувствовалось, что этому существу совершенно все равно, как именно перемещаться – пожалуй, с равным успехом оно могло бы двигаться, упираясь своими раскоряченными лапищами в стены.
Было в этом что‑то паукообразное, хотя, строго говоря, на паука тварь похожа не была.
За остальные части тела я расписываться не берусь – они скорее домысливались, нежели действительно были мною увидены. Тело, например, показалось мне составленным– из каких‑то бахромчатых оборок алого и фиолетового цвета.
А еще у него, возможно, были не только ходильные конечности, но и длиннющая хватательная лапа – или все‑таки хвост? – которая как раз и летела точнехонько в спину Гусаку в тот самый момент, когда ее раскрошили активные пули моей «Сьюздали». Ну а гранаты «Тандера» окончательно покончили с этим ходячим тестом на трусость.
Гусака мягко отшвырнуло взрывной волной на Чена. Это было хорошо – я, как‑никак, повторно спас сержанту жизнь.
Может, удастся все‑таки отхватить «Огненный Крест» не посмертно, а, так сказать, очно?
Но вот что плохо: у Гусака была разрушена броня на правой ходильной конечности экоскелета. Это если в технически точных терминах. А нормальным языком – ногу нашему сержанту разнесло до самой кости. Из дырок в экоброне стекала вода, которой Гусак успел набраться в объятиях подводного урода.
Правда, если милитум правильно оценил обстановку, система регенерации должна была залатать наглухо зазор между кожей Гусака и внутренней поверхностью экоброни. Поставить эдакую перепоночку выше колена, чтобы воздух не выходил, короче говоря. Или хоть помедленней выходил.
Я машинально проверил счетчики боезапаса в «Сьюздали» и «Тандере». Хотя уж по «Тандеру» так точно мог бы и сам сообразить, что семь гранат еще есть.
Информация по «Сьюздали» была не столь радостной. Основной боекомплект в рукаве двухпотоковой подачи был почти исчерпан, оставалось всего девятнадцать патронов.
Дополнительный боекомплект в пяти магазинах по двадцать патронов был на месте. Но их нужно было менять вручную, что не очень‑то удобно. При этом два магазина из пяти были маркированы как поврежденные,
В принципе неудивительно. В –такой молотилке их могло испортить что угодно, даже компенсаторная струя чьей‑то «Сьюздали». Магазины‑то носят на поясе, вне основной теплоизоляции.
– Сениор Гусак, ну как вы там?
– Ничего. Терпимо. Спасибо, Серж. Ты – настоящая барракуда.
Говорил Гусак отрывисто, что было не в его манере. Значит, ему очень больно. Значит, ранение очень серьезное. И притом нервные окончания заблокировать полностью не удается, потому что умный милитум боится обдолбить сержанта наркотой до потери сознания.
– Настоящая барракуда, похоже, там, в воде. Как ей и положено.
Более подходящих слов для этой ситуации у меня не нашлось. На самом деле я был тронут словами Гусака. И – одновременно – мелькнула неожиданно ясная и простая мысль: нам отсюда не выбраться.
События не позволили мне предаваться унынию слишком долго.
Дважды рявкнула «Съюздаль». И ровнехонько там, где я несколько мгновений назад расстрелял четырехглазого монстра, появился мокрый, как воробей, оборванец‑здоровяк. В котором я спустя еще одно мгновение признал… Зага!
Его экоброня была разрушена почти полностью. Собственно, от нее остались только невнятные крошащиеся лохмотья на –цлечах, правый спинной обтекатель, брюшной сегмент брони с плоскими кислородными патронами и ботинки с глидерами.
Последние, к моему грандиозному изумлению, работали – Заг летел над водой. Из этого вытекало, что цел и милитум, прилепленный поверх черного трико из «умной кожи» на животе.
Я сообразил, что его милитум перевел все системы, какие мог, на запасные источники энергии, расположенные непосредственно в нем. Загу не протянуть и пятнадцати минут.
Шлем на Заге отсутствовал. К счастью, экстренная кислородная маска успела залепить Загу всю морду. Выглядел он в ней приблизительно как закатанный в пленку мороженый палтус. И все‑таки был жив, сукин кот!
Итак, нас четверо, а не трое.
Заг подлетел к нам и промычал сквозь свой прозрачный намордник что‑то вроде «Полундра!».
Да кто ж спорит? Натурально, полундра.
Тут я разглядел, что его бока располосованы так, как в страшном сне не приснится. На фоне «умной кожи» кровь была не то чтобы очень уж видна, но сквозь разрезы отлично просматривались рваные раны с алыми краями.
Атмофсера на Глокке ядовитая, но хорошо хоть – не шибко агрессивная. Только какого‑нибудь хлористого фтора беззащитной коже Зага сейчас недоставало.
Да и температура была терпимая. Как говорят в штурмовой пехоте, «сорок плюс‑минус сорок». То есть хрен поймешь сколько, из жара в холод швыряет в основном от страха. Не морозно, но и на ракетном топливе вроде пока не поджаривают. Сносный диапазон, короче, для белковых форм жизни.
Замотал я дырки в боках Зага крепежной пленкой и по плечу похлопал.
– Все будет хорошо! – через внешний речевой синтезатор прокричал. Что мне еще оставалось, а? «Хэппи бёздэй ту ю» Спеть?
Заг, кажется, расслышал и махнул рукой. Качанный он все‑таки парнища, бицепсы как дыни!
Устроить вечер воспоминаний старых боевых товарищей нам не дали.
Вода дошла уже до наших глидеров, хотя мы висели под самым потолком. Маслянистая мутная дрянь стояла вровень с нижним срезом прохода, проделанного вибробурами Чена.
Вода явно намеревалась устремиться дальше – в направлении шахты лифта. Там, кстати, царила кромешная темень. Похоже, мои наихудшие опасения оправдались: оплавленная жаром горящего «Фалькрама» порода стекла вниз, перекрыла шахту и залепила наш единственный выход на поверхность.
– Все забито наглухо. Порода – твердая, как стекло, – подтвердил мою догадку Чен, вернувшись с рекогносцировки.
Датчики совсем взбесились.
Если им верить, невидимая смерть была уже совсем рядом, где‑то под водой. Кроме этого, вдалеке . – а на самом деле не так уж и далеко – снова кто‑то топал по кольцевому коридору.
Это было озарение. Настоящий «приход».
– Сержант! Единственная дорога – наверх!
– Ты что, Серж, с ума сошел? Куда наверх? – После ранения Гусак соображал плохо.
Чен тем временем выпустил в воду несколько длинных очередей, после чего его «Сьюздаль» музыкально пиликнула и заглохла.
У него кончились патроны основного боезапаса. Зато и движение под водой прекратилось. По крайней мере, временно.
Все это я ловил где‑то на краю сознания, в то время как мой речевой синтезатор уже отвечал сержанту. Четко и внятно, будто мы вели показушную беседу в аудитории, в присутствии инспекции Генштаба.
Видимо, в тот момент я почувствовал, что, если буду излагать свои мысли неуставным образом, сержант меня просто не послушает. Чтобы показать, что он круче всех, отдаст любой другой приказ. И тогда мы все – покойники.
– Сениор! Над нашей головой находится огромная каверна, сениор! Она образовалась вчера после направленного взрыва, устроенного кровернами для вскрытия кессонного отсека. Сениор, породы здесь мягкие! Взрежем туф отменно, как раскаленный нож – масло, сениор!
– Отставить! Рядовой второго класса Серж ван Гримм!
– Я, сениор!
– Передаю тебе командование отделением Альфа! Твой заместитель – рядовой второго класса Чентам Делано Амакити!
– Так точно, сениор!
– Раненый сержант Милош Гусак. И раненый рядовой Первого класса… – У сержанта снова начались проблемы с речью. Он еле ворочал языком. – Захария Вучовски. Поступают под твое. Командование.
– Так точно, сениор!
Это Гусак хорошо придумал. Почувствовал, что уже лыка не вяжет, и по‑честному доверился мне. Молодчина сержант.
– Чен, Заг, сержант Гусак!!! – заорал я так, что впервые осознал сермяжную подлинность выражения «выкатить зенки на лоб». – Слушай приказ! Десять метров – в направлении шахты. Быстро!
Уверен, они не поняли, куда это Серж Барракуда клонит, но теперь командиром отделения был я. Мои приказы не обсуждались. Их можно было либо выполнять, либо получить пулю в лоб за попытку мятежа перед лицом противника:
Когда они, воспользовавшись проделанным Ченом проходом, оказались за завалом, под прикрытием внушительной груды туфа, я приказал:
– Чен, Гусак, закройте Зага своей броней! Выбрал ракурс удобнее – так, чтобы меня не завалило ожидаемой килотонной разрушенной породы.
Направил в черную пустоту ствол своего «Тандера», скорректировал наводку по данным лидара и выпустил одну за другой пять гранат. С небольшими интервалами.
Все гранаты ушли по одному и тому же лучу.
Во‑от эт‑то я понимаю!
Языки огня расцвели высоко‑высоко под сводами, феерверк просто‑таки грандиозный.
Раскатистый грохот и эхо с многократными переливами ринулись вниз наперегонки с огромными, разваливающимися На лету кусками туфа.
К счастью, мой расчет оказался верен. Гранаты были такими мощными, что большая часть туфа просто испарилась. Меньшая же часть шуровала сверху в сторону ближайшего ко мне фаса завала и аккуратненько так валилась в воду, которая споро заполняла коридор уже и по эту сторону, поближе к шахтам лифта.
– Чен, Гусак! Наверх, быстро! Работать вибробурами по очереди, сменять друг друга каждые две минуты.
Общее направление бурения намечено коническим туннелем от пяти гранат «Тандера». Пока один работает – другой с выключенным вибробуром наблюдает за нижней полусферой.
– Так точно. Сениор. Только не надо. Так много слов.
Не подозревал, что у Гусака есть чувство юмора.
– Р‑разговорчики! Заг, –ты слышишь меня?
Заг кивнул.
– Сядь здесь. – Я указал на еще возвышающийся над водой склон туфовой горы, прикинув, что именно туда порода осыпаться не должна. – Выключи глидеры и отдохни. Вкати себе вот это. – Я передал ему разовый инъектор из своей наружной аптечки. – И просто отдыхай. Наблюдай за водой. Какое‑то подозрительное движение – стреляй. Но только не очередью, а одиночными.
Я прикинул, что будет, если Заг в сидячем положении шмальнет хоть раз из «Сьюздали». Реактивная струя ударится в туф за его спиной. Частично отразится от породы. Сожжет ему спину – экоброни‑то на нем всё равно что нет. Да вдобавок еще и сбросит его в воду, потому что глидеры не успеют подработать в нужном направлении.
– Знаешь, стрелять можешь все‑таки очередью.
Заг понимающе кивнул, но принял оружие в левую руку, оставив правую на рукояти «Сьюздали». Его можно понять – случаи разные бывают Пожалуй, лучше сжечь себе полспины, чем оказаться в скользких объятиях кое‑кого.
Ну а сам я занял позицию на той стороне завала, которая была обращена к кольцевому коридору. То есть в самом опасном месте.
Для себя я решил, что мое дело – продержаться здесь хотя бы минут восемь. Потом можно будет подменить Чена. А вест‑японец, как единственный, кому удалось сохранить в неприкосновенности полный боекомплект «Тандера», подменит меня здесь.
Прямой необходимости подставлять свою задницу именно на этом самом месте вроде и не было. Но я решил, что за коридором следить нужно. Оставалась крошечная надежда, что повезло не только Загу, но и еще кому‑нибудь из наших.
Чтобы как‑то развлечься, я принялся тихонько бубнить в рацию:
– Взвод‑два рота‑один, вызываю всех, кто меня слышит. Вызываю всех, кто меня слышит. Взвод‑два, рота‑один… Вызываю батальон… Вызываю капитана Веракруса…
Ясно, мне никто не отвечал.
Что было потом?
Я высадил полный магазин «Сьюздали» по трем щупальцам, которые пытались цапнуть меня за горло. Какая наглость! Прямо за горло!
Я убедился, что щупальца эти имеют загадочную физическую природу и со всей определенностью не принадлежат четырехглазому монстру. А жаль.
Тогда я мог бы надеяться, что, уничтожив монстра, можно гарантировать и отсутствие таких вот подарочков из‑под воды. Ан нет – вода вроде как сама собиралась в щупальца поволе существа, наделенного способностью к телекинезу.
Правда, активные пули на некоторое время путали карты этого самого существа. Но в целом такая война мне не нравилась. Воду можно расстреливать до бесконечности.
Потом щупальца добрались до Зага и, видать, хотели отхватить ему ногу до колена вместе с глидером. Он открыл огонь одновременно и из пистолета, и из «Сывзда‑ли». Как я и предчувствовал, Зага швырнуло в воду.
Я всполошился, прискакал к Загу со своей стороны завала и вытащил его на поверхность. Дьявол, ну откуда я мог знать, что эти щупальца наводятся кровернами столь виртуозно? Я‑то думал, что опасна только моя сторона завала!
Как говорят русские, «хорошая мысля приходит опосля». На скорую руку мы выдолбили в стене нашей грандиозной каверны нишу и усадили в нее рядком Чена и Зага, слегка прибалдевшего от просочившейся под края кислородной маски местной атмосферы.
Так было безопасней. Теперь отдыхающих отделяли от воды по меньшей мере десять метров.
Но вот что ужасно: потоп продолжался, причем вода прибывала все быстрее и быстрее. Это при том, что ей приходилось заполнять внушительный объем аварийного контура, плюс еще метров сто радиального коридора и расширитель возле лифтов!
Я, как и собирался, сменил Чена.
На пару, с Гусаком мы работали вибробурами. Система навигации милитума показывала, что мы находимся на глубине всего восемь метров, когда наши вибробуры уперлись в крепкую плиту.
Оказалось – добротный керамитовый фундамент какого‑то здания. Впервые с начала операции я принялся за основательное изучение карты Копей Даунинга.
Вскоре мы с милитумом на пару сообразили, что находимся под большой мастерской. В старое доброе мирное время в ней проводился ремонт оборудования завода.
Если бы мы сейчас находились под центром фундамента, то, пожалуй, пора было бы запевать отходную. Потому что продолбить фундамент было нечем – гранаты «Тандера» тут тоже были не помощники.
И вбок прокопаться мы не успели бы – на электронной карте мастерская представляла собой квадрат со стороной сто двадцать метров. Аккумуляторы вибробуров неумолимо садились, а перевести их на глидерные источники питания означало довольно скоро остаться без глидеров и начать ходить пешком. Что в вертикальной плоскости было не очень удобно, скажем так.
Наша кривая‑косая рукотворная шахта, выдерживающая средний наклон пятнадцать градусов, благополучно вывела нас почти к самому краю фундамента. Оставалось пройти метра четыре к северу!
Мы были настолько близки к поверхности, что наши приемники начали даже шипеть нечто осмысленное. Вроде как «А‑а‑а!» или «Уводи людей!». Нам это конечно же не понравилось. И вот тогда я вернулся вниз, чтобы бросить последний взгляд на новообрященный круг отнюдь не Дантова ада по имени «аварийный контур».
Вода стояла высоко. На ее поверхности качался всякий мусор. Помимо прочего – пачка сигарет «Lucky Strike» и использованный презерватив. Воистину вездесущие знаки дерзновенного полета человеческого разума к звездам!
Мои фары выхватили из темноты ладонь с раздутыми, посиневшими пальцами – это вынесло из аварийного контура один из многочисленных трупов.
В то же мгновение маленькая зубастая пасть вцепилась в эту сомнительную добычу и уволокла ее прочь, в глубину.
Это было так неожиданно, что меня передернуло. Милитум, который не любит таких вот дерганых пехотинцев, посчитал, что я приметил где‑то смертельную угрозу. Он самовольно бросил управляющий импульс на глидеры, и меня плавно снесло вбок, одновременно с этим разворачивая в сторону.
Мимо меня пронеслась и плюхнулась в воду черная тень.
Но я не отреагировал, потому что в той самой нише, которую мы продолбили специально для Чена и Зага, я увидел его.
Это было создание не прекрасное и не уродливое. Оно пребывало за рамками наших привычных эстетических категорий (от Эверта Вальдо я потом и не таких словечек набрался).
Скорее кобра, чем скат. Существо мало чем похожее на карикатурные образы, преподанные нам плакатами Управления Психологических Операций.
И даже виртуальная реальность учебных тренажеров создавала, с моей точки зрения, совершенно превратное впечатление о кровернах.
Он висел в воздухе, видимо, при помощи устройств, аналогичных нашим глидерам. По крайней мере половина его тела была скрыта под блестящими металлизированными поверхностями с массивными наплывами. Что находилось под этими наплывами? Оружие? Дыхательные смеси? Энергоемкости? Наверняка и первое, и второе, и третье.
Когда нам рассказывали о кровернах, нам показывали их типовые скафандры. Но именно такого я что‑то не припомню.
Нижние хвостообразные конечности кроверна покоились на полу ниши. Они лоснились от толстого слоя полупрозрачного желе. Конечно, это был биоскафандр.
Между прочим, таких у нас делать не умели, а защитными свойствами биоскафандры обладали, по слухам, просто сказочными.
Лицо кроверна имело достаточно развитые индивидуальные черты и отнюдь не было мордой тупого кровожадного монстра. И, несмотря на то что кроме рта и глаз оно ни в чем не совпадало с гуманоидным типом, все‑таки можно было назвать эту смесь усов, усиков, щупов, цепочек, перламутровых и ярко‑алых крапинок именно лицом. Лицом, снабженным неким даже, как бы это сказать… выражением.
Об этом выражении можно говорить примерно в том же смысле, в каком морда сома кажется нам флегматичной, а ерша – задиристой.
Так вот, кроверн смотрел на меня… надменно!
Передние и средние пары конечностей я как‑то не вычленил из общей картинки. Возможно, они были убраны в подбрюшные мешки или еще куда – не знаю.
Ну вот и все.
Я нажал на спусковой крючок «Сьюздали».
Одинокая активная пуля покинула ствол моего автомата, который сразу же запищал, сообщая, что боезапас в текущем магазине исчерпан.
На кроверна обрушился удар поистине космической мощи. Все произошло настолько быстро, что я могу лишь догадываться: он отлетел к задней стене ниши, биоскафандр спружинил, скат скользнул вниз.
Внизу хлюпнула вода – это вывалился автоматически отщелкнутый пустой магазин автомата.
Сразу вслед за тем раздался куда более громкий всплеск – достигло воды и тело кроверна.
Я был уверен, что убил его. Но где же клочья рыбьего мяса в биоупаковке?
Это настораживало.
Активная пуля должна была разнести такую тушу весьма наглядным образом. Как говорится, одни ушки доехали бы.
А тут на тебе – пшик какой‑то! Неужели эти их биоскафандры и впрямь такой супер?
Эх, если б в магазине оставалось хотя бы пяток патронов, я бы успел всадить в него разом все пять! Меньше чем за полсекунды! Тогда точно конец двоякодышащему.
Я зарядил «Сьюздаль» предпоследним магазином и полетел вверх – делать здесь было больше нечего.
Хотел напоследок выпустить в воду гранату из «Тандера», да подумал, что наверху она еще может пригодиться.
И верно – пригодилась. Я, наивный, тогда еще и не догадывался, что же на самом деле происходит.

Глава 3
МЫ ЧУТЬ НЕ СЪЕЛИ ЛЕЙТЕНАНТА

…И кукушка безмолвствует.
Упаси, впрочем, нас услыхать, как она кукует.
И. Бродский

Вырвались на поверхность. Сразу же вжались в близкую стену ремонтной мастерской. И наложили в штаны.
Все ходило ходуном – и земля, и воздух, и сами небеса. От купола, большая половина которого еще была цела, когда наше отделение спускалось в аварийный периметр, осталось лишь воспоминание. Ничего вообще!
Левый сектор обзора закрывала колонна черного, жирного дыма, сквозь который пробивались узкие языки химически синего огня.
Прямо перед собой, поверх искореженной арматуры разрушенных жилых корпусов, мы видели кусочек неба. Теперь вместо родных «Фалькрамов» и десантных катеров там маячили несколько кровернских турбоплатформ, похожих на протравленные кислотой летающие коралловые рифы.
Воздух под ними дрожал, как над раскаленным полимеридом космодрома, и кровавился спиралевидными малиновыми сполохами. Потому и «турбо», значит.
То один, то другой летающий риф исторгал ослепительный фонтан огня. Что твой хамелеон, слизывающий свою жертву длинным красным языком.
А как же наша воздушно‑космическая оборона?
Где многоцелевые «Фалькрамы» и истребители «Спага»?
Куда смотрят, в конце концов, корабли Седьмой эскадры? Нам ведь обещали «абсолютную изоляцию района боевых действий»! Дескать, муха не пролетит!
Ответом на эти вопросы служил предмет, занимавший правый сектор обзора. Из огромной воронки, окруженной оплавленным валом глины, на закопченном пилоне торчал… двигатель импульсной тяги космического корабля.
Могучая рельефная надпись из керамитового литья сообщала, что двигатель изготовлен фирмой «Дженерал Урал‑Мадрас моторз», да.
По заказу Министерства Военного Флота, да.
И установлен на крейсерский транспорт «Румба», да.
На наш… наш, наш родной транспорт, с которого нас десантировали… я спросил у милитума… три часа двенадцать минут назад!
И что двигатель этот является собственностью правительства – керамитовый рельеф тоже сообщал. Напоследок, маленькими такими буковками.
Вот ведь как, оказывается.
Я вызвал роту, батальон, всех, кто меня слышит.
О чудо! В кои‑то веки мне ответили сразу.
Сквозь ушераздирающие помехи и хриплый клекот демонов смерти пробился далекий, малость дремотный голос.
Продиктовал координаты «малой зоны Е» и время до отлета.
Снова продиктовал координаты «малой зоны Е». И снова – время, уменьшенное на три секунды.
Пожурил меня за некорректную постановку вопроса и продиктовал координаты «малой зоны Е».
Я наконец сообразил, что общаюсь с бортовым милитумом десантного катера, мусорящим в эфир по экстренному алгоритму «Всем, кого это касается». И параллельно выдающим элементарные справки.
Пришлось задать вопрос корректно. Я назвал свой полный идентификационный ключ и спросил, не предусмотрено ли прикрытие для отходящих боевых групп. И не собираются ли они выслать эвакуаторов? У меня, дескать, раненые.
– Передаю ваш запрос вышестоящей инстанции, – сказал милитум. Больше ничего мне от него добиться не удалось.
Из увиденного и услышанного следовало, что кроверны крепко надрали нам задницу. Насколько именно крепко, я еще до конца не въехал, но уже начинал въезжать. Я припомнил загадочное падение «Фалькрама» прямо в шахту лифта и подумал, что уже тогда можно было бы озадачиться.
Ну ничего. Теперь‑то я командир, имею право кое о чем спросить.
– Сержант Гусак!
– Я, – вяло отозвался тот.
– Скажите, вы ведь знали, что наверху у наших нелады?
– Нет.
– Но догадывались? .
– Только идиот мог не догадываться. После того как. Целый штурмовик упал. Но у нас выбора не было. Мы имели приказ. Обследовать периметр. Приказ никто не отменил. И мы его. Выполнили.
У Гусака зуб на зуб не попадал. Неужели он потерял столько крови, что уже начало морозить? Снаружи вроде не заметно…
– Полностью согласен с вами, сениор. Как думаете, удается нам отсюда ноги унести?
– Барракуда, теперь ты. Командир. Ты и думай.
И то верно. Я быстро посоветовался с милитумом насчет оптимального маршрута.
– Отделение! Слушай мою команду! Нас ожидают десантные катера. Наша задача – пробиться к ним. Координаты зоны эвакуации вы слышали. Но если кто неслышал, повторяю…
«Малая зона Е» была довольно далеко от того места, где мы вылезли из нашей кроличьей норы. Кроме того, у Зага скисли резервные источники питания глидеров.
Пришлось ему подсесть на левую ногу к Чену – при мерно так же, как Дюмулье (или псевдо‑Дюмулье, один хрен) ко мне каких‑то два с половиной часа назад. Ох и давно же это было!
Даже без большей части своей растерзанной экоброни Заг весил будь здоров. Он сильно перегрузил глидеры Чена. Но все‑таки это было куда лучше, чем идти пешком. Так мы могли держать скорость хотя бы семьдесят километров. А без глидеров не дали бы и десяти.
Мы утвердили своим милитумам маршрут и понеслись.
Все происходило быстро. О‑о‑о, очень быстро!
Брызнула в стороны пластобетонная шрапнель – разлетелся вдребезги угол ремонтного цеха. И, двигаясь не вполне управляемым юзом, перед самым нашим носом пронесся один из «крестоносцев».
Танк был великолепен и страшен. Темно‑оливковое стелс‑покрытие на его боках текло и летело брызгами, не выдерживая напора огня, который рвался из дыры в районе кормового отсека. Дым бил куда‑то вбок ощутимо материальной, плотной струей. Из такого дыма можно шить брюки и саваны.
Башня, разворачиваясь на ходу с завораживающей стремительностью, метнулась вправо. Красный крест в белом щите блеснул, казалось, на расстоянии вытянутой руки.
Пушка выплюнула невидимый заряд энергии – об этом можно было судить только по неприметной вспышке вокруг стабилизирующего кольца на дульном срезе. Куда танк стрелялся не увидел. В этот самый момент мы резко приняли в сторону, чтобы не влететь прямо в исполинский костер, в который на глазах превратилась корма танка.
Как раз вовремя!
Турбоплатформа кровернов высадила в танк, кажется, десятикратную норму своего разового бортового залпа.
Под перепуганное пищание тепловых датчиков мы заскочили в ремонтный цех через пролом, проделанный танком. Милитумы на предельной скорости загнали нас под прикрытие массивного испытательного стенда, на котором был распят горный робот‑проходчик – гибрид крота, ужа и ежа.
Стена белого пламени прошла сквозь стену ремонтного цеха, как сквозь лист бумаги, и прокатилась по всему помещению, надорвавшись только в двух местах – вокруг испытательного стенда.
Завихряясь в этих точках разрыва, несколько язычков пламени – каждый длиной с анаконду – станцевали вокруг нас пляску маленьких адских лебедей. Пронесло!
Мы уже поняли, что главное – нигде не задерживаться дольше одного вздоха.
Вдоль северной стены цеха мы уже пробежались – когда были снаружи. Ее больше не было.
С восточной стеной нам тоже было по пути. Более того – славно было бы пройти вдоль нее внутри цеха. Но оказалось, что цех кишмя кишит термитами.
Чен выдал гадам три гранаты, я прикрыл нас экранирующим облаком, и мы пулей взмыли в открытое небо.
К моему изрядному удивлению, горящий танк все еще был жив. Правда, гордую эмблему батальона с его башни как корова языком слизала. Да и сама башня была больше похожа на подтопленную плазмометом сахарную голову.
Башню конечно же заклинило – как и приводы вертикальной наводки пушки. Но упертые, как бараны, танкисты загнали нос своей машины на вал… задрали таким образом свою пушку в небеса… и, подрабатывая остатками гравитационной тяги, совместили с чем надо перекрестье, так сказать, своего прицела. Хотя какой там «прицел», какое «перекрестье»!
Сверкнуло стабилизаторное кольцо пушки. Наушники затопило оглушительным треском – выброс энергии был за пределами критического максимума.
Далекая турбоплатформа, которую я в первое мгновение принял за черную мушку в собственном глазу, расползлась по небу кудрявым розоватым облачком.
Виват, «Крестоносцы»!
Конечно, кроверны не преминули ответить…
Мы улепетывали прочь из этого пекла в еще худшее пекло и потому не увидели, как именно сгинул этот стопятидесятитонный огарок воинской доблести.
Но то, что его прикончили, – гарантия. Обломки, которые обогнали нас на первой космической скорости, принадлежали танковой пушке, и ничему иному.
Дальше нам предстояло пройти через эллинги рекультивации.
Как я понимаю, компания‑владелец Копей Даунинга, равно как и любая другая контора, лакомая до содержимого иноземных недр и околопланетных пространств, согласно Экологическому Кодексу Содружества обязана компенсировать ущерб, наносимый биосфере.
Или хотя бы делать вид, что она этот самый ущерб компенсирует.
Угробил миллион гектаров леса – посади рощицу местных березок и рябинок. Отравил море – налей искусственное озеро. Слопал железный астероид – запусти новый. Хоть из говна.
Копи Даунинга портили в основном почвы. Это мне стало ясно за те семь минут, в течение которых наше отделение – тогда еще целое и невредимое – летело от сожженного леса к заводу. Тогда выяснилось, что лес был последним оплотом местной природы в районе Копей.
В радиусе тридцати километров вокруг завода поверхность Глокка представляла собой обезвоженную, загаженную, замусоренную полупустыню. Вдали то и дело мелькали существа, подозрительно похожие на мутировавших крыс. Притом – прямоходячих. Кроме этого, ближе к Копям было полно котлованов, готовых поспорить в живописности с хорошим лунным цирком.
Ясное дело, котлованы не являлись результатами метеоритных или ядерных бомбардировок. Это проседала почва в районах особо активных выемок породы…
Так вот, в рекультивационных эллингах компания готовила новые плодоносящие земли взамен загаженных. Всякие полезные бактерии и простейшие, а также червячки, жучки и паучки – и притом все сплошь местные, а как же иначе? – освещаемые, обдуваемые и облучаемые специальными машинами, должны были превратить суглинок, смешанный с туфом, в полноценные глиноземы. Чистая алхимия.
Правда, на пути сюда я что‑то не заметил следов этой благородной алхимической деятельности. Допускаю, что начальство Копей планировало осуществить свою алхимию в будущем. На следующей неделе. Через месяц. Допускаю.
Как бы там ни было, эллинги компания построила. И действительно заполнила разновсяческой гнусью вперемежку с буйной флорой.
Но первым, что мы увидели, когда вломились в эллинг, был опрокинутый на бок гравилафет плазменной пушки. Первого взвода нашей же роты. Вот они, родные цифирки и родной значок: трезубец с насаженной на него скатообразной рыбкой. Смешно, что эмблемка эта была придумана лет за семьдесят до первой встречи человечества с кровернами.
Ни противника, ни нашей пехоты, ни трупов поблизости не было. Просто лежит себе выключенный гравилафет без видимых повреждений, и – ничего подозрительного. Если не считать некоторого количества крупных звездообразных следов. Существ или техноматов, оставляющих подобные следы, в базе моего милитума не сыскалось.
А прямо перед нами высилась стена здешней синюшной зелени, эдакие своеобразные банановые деревья небывалых размеров.
И плоды были соответствующие – вроде перезревших кабачков в человеческий рост длиной. Сок из кабачков так и струился. Да и вся рекультивируемая почва была завалена переспевшими плодами.
Ну, бананы‑кабачки нам не помощники, а вот с такой дурой, как гравилафет, жить можно!
Гравилафет тем хорош, что запас мощности у него троекратный. Он может плазменную пушку с двумя пехотинцами расчета тянуть. А может – громадный ротный радар дальнего обнаружения. Или ракетный комплекс ближней противокосмической обороны.
Вес у обычной спаренной плазменной пушки не такой уж и большой, так что на лафете кроме операторов можно возить еще целое отделение.
Во время штурмовых бросков так обычно не делают. Чтобы противник не мог одним удачным попаданием угробить все отделение. Но на марше или в особых условиях – пожалуйста.
Конечно, в нашем случае условия были особые, с индексом «ДУ» – «в Дерьме по Уши».
Теперь у нас был свой, персональный VIP‑транспорт. И слава богу. Потому что индикаторы глидеров уже мигали муторным желтым цветом. И энергий кот наплакал, и перегрев немаленький.
Дуракам везет. Уверен, если б с нами Зага не было – нашли бы мы хвост от горелого кроверна, а не гравилафет.
Включили. Милитум проснулся, сказал «Здрасьте» и попросил пароль. Тут уже сержант выручил, наплел всякой тарабарщины. «ОК», – согласился милитум. Машина приняла вертикальное положение и пошевелила стволами пушек.
Сержант и Заг, как самые опытные, заняли сиденья операторов – соответственно, водителя и стрелка, – а мы с Ченом примостились по бокам.
Как там Гагарин говаривал? «Наливай»? «Раздевай»?
– Заводи!
Удивляло, что в стене псевдобанановых зарослей не виднелось ни малейшего просвета. Стены, прозрачный потолок и самые обычные раздвижные ворота, через которые мы пробрались в эллинг, тоже были с виду более‑менее целыми. Правда, ворота заклинило, и в неширокий зазор между створками мы протиснулись не без труда. Особенно туго пришлось мне – мешала спасательная капсула с найденышем.
Как же сюда попала пушка? И соответственно, куда прикажете двигать нам?
Вначале я хотел пробить стену и идти по открытой местности. Но встреча с летающими рифами кровернов не входила в мои планы. Поэтому я приказал двигаться на малом ходу вдоль зарослей.
Эллинг был настолько широким, что в нем спрятался бы целый крейсер. Выяснилось, что с того места, где мы нашли пушку, просто невозможно было заметить оросительный канал, проходящий через эту искусственную чащобу из одного конца эллинга в другой.
Над этим‑то каналом мы и полетели.
Над этим‑то каналом мы и засекли ходячую стрекошвейку.
Вот дрянь!
Учили меня, учили, ага. Знал я, знал, что ее в некоторых батальонах еще называют «призрачным сверчком». И что в большинстве случаев этот синтетический техномат в буквальном смысле невидим.
И не только визуально – тепловые, магнитные, ультразвуковые датчики тоже бессильны. Обнаружить стрекошвейку можно, тупо врезавшись прямо в нее, что бывает очень‑очень редко.
Либо при помощи тяжеленного квантометрического оборудования, которое могут позволить себе только танки и спецмашины.
Либо – «по косвенным признакам».
Страшно было до ужаса. Потому что мы обнаружили дьявольский техномат именно по косвенным признакам.
Заросли на том конце канала вдруг рассыпались серым пеплом. Почти сразу же вслед за этим из них, пятясь раком, выступили два пехотинца. Они двигались пешкодралом глидеры были выключены. Их «Сьюздали» лупили вверх – в пустоту, клянусь! – короткими, но частыми, отчаянными очередями. Хрупкий потолок эллинга разлетался на куски величиной с мегапиццу из сети закусочных «Ням‑ням».
Раздался громкий стрекот – ну точь‑в‑точь кузнечик.
Гусак – бывалый бродяга, ничего не скажешь! – мгновенно сообразил, чем пахнет, и уронил лафет в оросительную канаву.
Мы с Ченом оказались по горло в воде, но Гусака это не взволновало.
Одного из пехотинцев резко развернуло к нам лицом. Я поначалу не сообразил, что именно вижу, – соображалка моя прокрутила несколько холостых оборотов.
Но потом понял: я вижу ровный ряд дырок, пересекающих экоброню бедолаги от наплечника до подвздошья. Сквозь дырки виднелись беленькие ворота эллинга.
Второй пехотинец упал, где стоял, – его даже не крутануло.
Заг, которому особого приглашения не требовалось, навел пушки примерно в ту же точку, куда только что пытались засадить по полному боекомплекту погибшие пехотинцы.
– Замрите, – еле слышно прошептал Гусак.
Стрекошвейка нас все‑таки не заметила – уж больно увлеклась расстрелом этих двоих. Это ее единственное слабое место: будучи сама невидима, она не очень‑то хорошо засекает цели. Особенно в боковых секторах обзора.
И все равно эта дрянь небось посреди банановых зарослей уже целое отделение положила! И уж почти наверняка – расчет той самой пушки, на которой мы все сейчас сидели…
Новая туча пепла взметнулась вверх и повисла в воздухе. А вслед за тем вода в канале возле убитых пехотинцев всколыхнулась. Похоже, техномат вышел из укрытия полакомиться.
Я чуть не ахнул, когда половина тела одного из убитых пехотинцев на моих глазах растворилась в пустоте. Разумеется, вместе с экоброней.
– Огонь, – приказал Гусак.
Он снова принял командование – и правильно. Я слова не мог вымолвить от страха. Кроме того, у меня не было опыта в таких гнилых раскладах.
Все мы выстрелили почти одновременно. Чен выпустил гранату, я – очередь из «Сьюздали». Жахнули плазменные пушки – Заг мгновенно перебросил стволы из прежней точки прицеливания в новую. – Не стрелял только Гусак – ему было несподручно, с водительского‑то места.
Зато Гусак сразу же дал «вверх» и почти одновременно «самый полный вперед». От такого обращения машина наша недовольно зарычала. И рванула так, что я едва удержался на скользкой от тины подошве грави‑лафета.
Над условно поврежденной стрекошвейкой мы прошли так высоко, что едва не зацепили перекрытия эллинга. Ничего внятного я так и не успел увидеть. Единственное – я наконец понял, почему тела убитых операторов пушки исчезли бесследно.
И еще я понял, что бывают ходячие стрекошвейки. Которые оставляют неглубокие звездообразные следы.
Во всех тактических наставлениях, выпущенных до операции на Глокке, сообщалось, что техноматы с аморфной структурой перемещаться не могут в силу специфики своих свойств. Их, дескать, тогда сразу же можно будет увидеть, воздух вокруг них засветится, исказится и «оконтурит» движущийся техномат.
Какое там! Эта стрекошвейка замечательно двигалась, была снабжена дополнительным дезинтегратором, и при этом ее ровным счетом ничто не оконтуривало.
Если так пойдет дальше, мы проиграем войну.
За нашей спиной растекались расстрелянные из плазменных пушек ворота эллинга.
Впереди все тонуло в клубах подозрительно красной пыли, подымающейся высоко‑высоко и затмевающей солнце напрочь.
По бокам без движения лежали Несколько наших в расквашенной экоброне. Вряд ли имело смысл останавливаться, чтобы проверить у них пульс.
В глубокой воронке с остекленевшими краями горел танк, развернутый кормой к Копям Даунинга.
«Эге, не одни мы пытались отсюда улепетнуть», – это было первое, что я успел подумать.
«Может, хоть эта пылюка нас прикроет?» – такой была вторая мысль.
И точно. Десантный катер, до отлета которого, если верить сладчайшему голоску, оставалось девяносто секунд, находился где‑то там – в недрах завихряющегося красного бурана. Либо за ним – тут милитум был бессилен что‑либо подсказать, не хватало данных.
Сержант Гусак твердой, деревенеющей рукой направил гравилафет ровнехонько по касательной к густым потокам летучей мути.
Мой лидар сразу же «ослеп», что, впрочем, неудивительно – мы находились внутри разболтанной в воздухе горы красной глины. Твердые частички этой глины благополучно заглушили все:– и лазер, и звуковой радар, и термосенсоры. И – на закуску – радиосвязь.
Единственное, что работало, – инерциальная навигационная система. Она зависела только от спидометра и компаса.
Гусак знал главное – какой курс держать, иначе сгинули б мы посреди этой мути. Как, полагаю, многие другие наши товарищи.
Впрочем, кто знает? Может, к тому моменту на всем Глокке вообще не осталось живых людей, кроме нас.
Здесь, внутри пыльной бури – как потом выяснилось, искусственной, – ветер был такой, что пушка еле‑еле тянула. Ее все время норовило увести вбок или утащить наверх.
Армейское – значит отличное. Думаю, мало найдется в Галактике летательных аппаратов, которым хватило бы мощности удерживать курс в подобной болтанке.
Ну ничего. Кое‑как продержались. И внезапно выскочили в кубатуру, заполненную чистым‑чистым, прозрачнейшим воздухом.
Момент истины.
Мы находились внутри круга метров трехсот в диаметре. Вокруг бесновались потоки пыли, но здесь было спокойно, как в гробу.
В центр круга входила… как бы это получше выразиться… водяная труба. То есть столб из чистой воды. Столб сечением с наш гравилафет. Он уходил ввысь насколько хватало глаз и исчезал… честное слово, не знаю где.
Думается, в каком‑то исполинском летательном аппарате, космическом водовозе, а?
Но каждая атмосфера имеет предел прозрачности, а объект этот, водовоз, находился по ту сторону этого предела. Так что видно его не было.
Кроверны накачивали Глокк водой. Своей водой.
Вот так вот. Тогда я даже подумал, что тот странный кроверн в биоскафандре и свора монстров, которые на нас напали в аварийном контуре, тоже спустились прямо из космоса по этой трубе.
Хотя трубы никакой не было. Одна лишь вода. Которую удерживало… я бы сказал – силовое поле… сказал бы, если б сам себе верил.
Мне представить просто страшно, какая для этого нужна энергия. Да Фратрия, местное солнце, столько за месяц не нажигает, вот что!
Все оставшееся место между стенами из пыли и трубой было занято. Во‑первых, конусами цвета оловянной бронзы, расположенными в вершинах правильного шестиугольника. Во‑вторых, наполовину вылезшими из земли червь‑танками.
Червь‑танков было не меньше дюжины.
Рядом с ближайшим из них я успел заметить раздавленный корпус десантного катера земной модели.
Широкое жерло нейтронного бластера червь‑танка плавно поползло в нашу сторону.
Вот такая картинка. Вот все, что я увидел и запомнил.
Не спрашивая: «А можно ли, сениор Серж?» – и даже не предупредив о своей придури, Заг перебросил стволы влево и всадил в эту химерическую трубу добрую порцию плазмы…
Хорошо, что труба была водяная, а не медная, еха‑ный осел.
Есть такие системы – динамически стабильные. Например, юла. Стоит себе, стоит, пока крутится. Крутиться стала медленней – и упала‑покатилась.
Не знаю, что мы там кровернам сломали, но эта трижды драная водяная труба явно представляла собой динамически стабильную систему. А от выстрела Зага всей стабильности пришел каюк.
Гусак успел увести наш гравилафет из‑под надвигающегося фокуса нейтронного бластера, когда хлынул настоящий ливень.
Вперемежку с градом.
Вперемежку со снегом.
Вперемежку с ледяными глыбами, и потоками жидкой грязи.
Вода из разрушенной силовой трубы выпадала в том виде, какой более приличествовал температуре на той высоте, на которой ее застала катастрофа. Вдобавок влага местами перемещалась с пылью, которую, похоже, технологическое колдовство кровернов тоже подняло до самых стратосферных высот.
Наш лафет рванул прочь. Заг орал как резаный – сперва его окатило потоками ледяной воды, а потом накрыло градом.
Градины, к его счастью, были не очень крупными – с ноготь. Зато твердыми, как гранит: в них вмерзла глиняная пыль.
За нами погнались – как не погнаться? Да только в таком бардаке видимость была еще хуже, чем на дне черной дыры!
Все кончается – и слава богу.
Кончается даже самое плохое.
Свежий воздух открыл нам свои объятия, показал солнышко и новую картинку.
Вот она, «малая зона Е»! Вот она, родная!
Радость моя сгорела, как архаическая серная спичка – ее хватило на две секунды. Вместе с ней погасло солнце, и нас нагнал шквальный ливень. Буйство имени Разрушенной Водяной Трубы продолжалось.
Большой танкодесантный планер на двенадцать машин со все той же эмблемой «Крестоносцев». Вокруг него – уничтоженная в полном составе танковая тетрария. Все машины разбиты однотипно, ударами с воздуха. А может, и из космического пространства.
А дальше – целое кладбище. Насколько хватает глаз.
Мне плакать захотелось. Выть – так, чтобы кишки вывернуло через уши.
Еще сгоревшие танки. Наши, пехотные, десантные катера. Ротный радар, перерубленный пополам потерявшим управление обгоревшим гравилафетом.
Людей – довольно мало. Видимо, в отличие от тяжелой техники, они либо не смогли выбраться из Копей Даунинга, либо так и не получили приказа об отступлении. И все – мертвецы.
Раскуроченные эвакуационные танковозы, которые должны были забрать тяжелую технику обратно на транспорты. Раз их успели сюда прислать, значит, полагали, что операция завершена, сражение выиграно…
Дьявол, да что же здесь произошло, пока мы торчали под землей? Как кроверны смогли прорваться в зону высадки? Куда смотрела Седьмая эскадра?!
Но главное: нигде, насколько хватало глаз, не было и намека на работающий, целый, способный утащить наши геройские задницы прочь с Глокка десантный катер. А ведь, судя по силе сигнала и пеленгу, он находился где‑то в радиусе двух сотен метров! Едва ли не на том самом месте, где торчал громоздкий танкодесантный планер.
Неужели ловушка?!
Я мог бы подумать об этом сразу!
– Пушку на грунт! – приказал я не своим голосом. – Чен, за мной! Сержант Гусак, если мы не вернемся –
поступайте по своему усмотрению.
О, это одна из величайших глупостей, какие я говорил в своей жизни! Можно подумать, были какие‑то особые варианты и связанные с ними «усмотрения»!
Вариантов было ровно два: пустить себе пулю в лоб или попытаться сдаться в плен. Второй вариант был в конечном итоге равносилен первому.
Ливень не утихал. Когда мы с Ченом достигли танкодесантного планера, я оглянулся. Гравилафет полностью растворился в серой невнятице.
«До отлета осталось двадцать секунд», – сообщил милитум катера‑невидимки.
Если здесь притаилась стрекошвейка – чего ты ждешь, стерва? Ну, стреляй, пришивай!
– Сениор, а вот и он, – сказал Чен.
Остроумно. Я, может, и не догадался бы. А Чен не поленился проверить.
Аппарель танкодесантного планера была полуприкрыта. Содержимое его вместительнейшего брюха с земли не просматривалось. Но мне, слишком умному олуху, и без того было ясно, что там ничего нет и быть не может.
Потому что планеры делают рейсы только в один конец.
Они: доставляют тяжелую технику на планету. После этого о планере забывают. Он больше никому не нужен, потому что своим ходом в космос выйти уже не может – на то и планер.
Если технику после боя нужно с планеты забрать, это делают другие специализированные катера‑эвакуаторы.
Неудивительно: в Генштабе давным‑давно подсчитали, что в среднем на поле боя не выживает и половины тяжелой техники. То есть «доставить танки» и «забрать танки» – две большие разницы.
Так вот. Какой‑то умник – скорее всего, бортовой милитум – загнал пехотный катер внутрь грузового отсека планера. Спрятал его там от воздушно‑космического наблюдения. И прикрыл аппарель.
Последние секунды – самые вязкие.
Невыносимо медленно сквозь располосованный красноватым ливнем воздух проявляется гравйлафет.
Сержант Гусак все‑таки потерял сознание, и Загу пришлось взять управление на себя, через дублирующую систему на месте наводчика.
На полу транспортного отсека танкодесантного планера лежит пилот воздушно‑космических сил с нашивками лейтенанта. Пилот мертв. Следы насилия на теле отсутствуют. Рядом валяется сорванная кислородная маска…
Что бы это ни значило, ясно одно: живых людей на борту катера не предвидится.
Чен препирается с милитумом катера. Тот соглашается отложить вылет на тридцать секунд и открывает один из лацпортов. Чен затаскивает мертвого пилота внутрь.
Мы с Загом возимся с сержантом. Сержант в несознанке. Его милитум отказывается внимать нашим увещеваниям и глидеры не включает. Экоброня Гусака заодно с самим Гусаком сразу же превращается в три центнера абсолютно бессмысленного, неуклюжего барахла. Мощности моих глидеров еще хватает, чтобы тащить Гусака за транспортировочную ручку, выдвигающуюся из экоброни у основания шеи. Но мне самому уже недостает ловкости пропихнуть нескладную ношу в зазор между поднятой аппарелью и корпусом планера.
Матерщина. Просто удивительно, как нас пока еще не отыскали червь‑танки.
В любое мгновение мы можем получить призовую порцию сверхбыстрых нейтронов. Ведь кроверны повсюду!
Заг советует расстрелять аппарель из пушки. Тогда Гусак точно пролезет. А десантный катер – точно вылезет. Все равно ведь мы не уверены, что компьютеры катера смогут эту клятую аппарель опустить – за нее ответственны другие устройства, на борту планера. Не факт, что они между собой договорятся.
Хуже идеи и придумать нельзя. Пальбу из плазменной пушки кроверны точно засекут. Но других вариантов нет.
Под дождем стрельба выглядит особенно эффектно. Будто мы собрались сигнализировать таинственным внеземным цивилизациям в соседнюю галактику.
В потоках плазмы капли дождя перед гибелью запускают во все стороны ослепительные разноцветные лучи – ну точно рекламные лазеры. Над планером встает яркая, сочная радуга.
Полнейшая демаскировка!
Аппарель поддается плохо, как‑никак, она рассчитана на «солидные термические перегрузки при входе в плотные слои атмосферы». И хотя основная термоизоляция планера благополучно рассыпалась при посадке на Глокк, остается еще второй, страховочный слой.
Наконец, после дюжины выстрелов аппарель не выдерживает и падает. Она похожа на сгоревшую книгу. Слоистая изоляция торчит из нее, как черные испепеленные страницы.
Мы в катере. И все еще живы.
Я наконец‑то могу швырнуть Гусака на пол. Прямо на тело пилота. Мне безразлично. Всем безразлично: и Гусаку, и мертвому лейтенанту – но по разным причинам.
– Внутренние помещения герметизированы и проветрены. Время до отлета – девять секунд.
«Вас повезет автоответчик». Старинная шутка. Ее очень Любил в молодости мой папаша – по словам моей мамаши.
Попутно выясняется, что дверь в пилотскую кабину катера закрыта. Ни апелляции к бортовому компьютеру; ни кнопки ручного управления дверью не дают эффекта. Это, впрочем, без разницы: никто из нас не имеет пилотского сертификата.
Сертификат, кажется, есть у сержанта, но сержанта с нами уже нет. Переутомился.
Чен воткнул разъем своего милитума в гнездо интерфейса и продолжает общение с бортовым компьютером катера на птичьем языке секретных кодов и запрещенных командных последовательностей. По‑моему, это лишнее. Еще сломает что‑нибудь, ка‑ак гро‑банемся!
– Чен, убери лапы!
Чен не реагирует. Но тут уже возмущается ми‑литум.
– Попытка несанкционированного проникновения в ядро головной системы; Порт отключен. Рапорт о служебном проступке рядового второго класса Чентама Делано Амакити будет направлен вышестоящей инстанции. – И тут же, без передышки: –Двигатели переводятся в режим горячего ожидания. Всем занять места в десантном отсеке.
– Железо, – говорит Чен.
В этот момент мне кажется, что он готов выпустить последние гранаты «Тандера» прямо в электронную начинку катера. Главное – я не понимаю, чего он хотел добиться своей возней. Похоже, и сам Чен не в состоянии дать внятный ответ.
Вест‑японец прячет разъем и садится в амортизированное сиденье десантного отсека. Заг падает рядом с Ченом.
Я тоже пытаюсь последовать их примеру, но спасательная капсула, по‑прежнему примотанная к моей груди, цепляется за стойки подлокотников. Плрхо пока еще приспособлены наши десантные катера для нужд одиноких отцов с грудными детьми! Чудный заголовок для проблемного репортажа…
Катер вздрогнул и пополз. Чена и Зага тут же прихватывает коробчатая стальная арматура с резиновыми прокладками. Жесткая фиксация – чтобы во время тряски‑болтанки не влететь головой в брюхо соседу.
Надо было бы усадить еще и сержанта, да я как‑то упустил из виду. Менять что‑либо уже поздно – пока катер не выйдет из атмосферы, жесткая фиксация не отпустит.
Единственное, что успокаивает мою совесть: я, как и Гусак, вынужден усесться на пол. Прихватываю свою левую руку универсальной пленкой к подлокотнику ближайшего кресла. А ногу – приматываю к здоровой ноге Гусака.
Импровизация, идиотская импровизация, конечно. Но надо же что‑то делать?!
Новый приступ страха. Вот теперь в нас точно вмажут. Так вмажут, что одинокие, осиротевшие молекулы наших тел разнесет по всему Глокку. Сольемся с природой в экстазе. Катер швыряет в сторону. Неужели и правда стреляют?
Ничего. Летим вроде пока.
Начинаем стремительный набор высоты. Пол отсека задирается под победным углом в шестьдесят градусов. Труп лейтенанта летит мимо пустых сидений и расшибается о двери двигательного отсека. Ну мы мясники…
Нас с Гусаком тоже сейчас обо что‑нибудь расплющит. А как же? .
Пленка трещит и тянется. Это отличный материал, его удельная прочность в сто семнадцать раз выше аналогичных параметров стали – так говорили в учебке. Сейчас проверим.
Пленка пока держит.
Заг срывает кислородную маску и орет песню. Он ничего лучше не нашел, как исполнить своим гнусавым баритоном «Прощание землянина». Тупой слезоточивый шлягер позапрошлого сезона.
Сожми меня в объятиях, родная,
Я очень ненадолго улетаю.
Мы встретимся – ты, главное, не верь,
Что для таких, как я, возможна смерть…
Какой умственно отсталый, интересно, слова сочинял – «возможна смерть»? Когда тут уже с трудом верится, что жизнь в принципе возможна! Что жизнь есть форма существования белковых тел, а не смерть. А что, тоже неплохо: «смерть есть форма существования белковых тел»…
Хорошо, хоть Чен не подпевает.
Набор высоты прекращается. Зато катер закладывает чертовски крутой вираж. Усиливается болтанка.
Мертвый лейтенант летит ровно в морду Загу. Так тому и надо, певуну.
Интересно, наш катер улепетывает от кровернов или все‑таки приметил один из наших транспортов и хочет к нему прицепиться?

– Рядовой второго класса Серж ван Гримм запрашивает катер LAS‑18 «Кленовый лист». Доложи обстановку.
– Курс… высота… скорость… крен… тангаж…
Катер сыплет цифрами. Из всей этой муры о чем‑то мне говорит только высота. Мы идем примерно на границе стратосферы и тропосферы.
Если бы в десантном отсеке были окна, мы бы увидели уже не синее небо, а темную скатерть Пространства и блеклые звезды на ней.
– Ты видишь противника?
– Наблюдаю множественные скопления искусственных объектов. Девяносто два процента по принадлежности опознать не могу, поскольку они находятся за пределом разрешающей способности пассивных СОН.
Активные не применяю в целях маскировки. Восемь процентов объектов опознаны.
– Доложи результаты опознавания.
– Объекты противника: два линейных крейсера типа «Каравелла», два корвета типа «Лиса», восемнадцать истребителей‑амфибионтов типа «Дзета», три корабля неопознанного типа. Наши объекты: три истребителя‑амфибионта типа «Спага», пять десантных катеров типа LAS, крейсер «Лиепая», крейсер‑носитель «Маршал Жоффр», танкодесантный транспорт «Тарава».
– Что там происходит?
– Общий вопрос. Прогноз по развернутому ответу в аудиорежиме: 74 стандартных часа. Начинать?
– Нет! Конкретизирую вопрос! Мы направляемся к транспорту «Тарава»?
– Нет.
– Мы направляемся к какому‑либо из кораблей Седьмой эскадры?
– Нет.
– Куда мы направляемся? М‑м‑м, нет… доложи полетный план.
– В настоящее время я, используя маскирующие свойства третьего слоя Хевисайда планеты Глокк, направляю
катер на ночную сторону планеты. Там я намерен произвести окончательный отрыв от атмосферы Глокка и направить катер в направлении планеты Фратрйя‑4. В непосредственной близости от планеты я направлю катер на ее ночную сторону. Там я переведу катер в режим минимального энергопотребления.
Я понимаю стервеца. В общих чертах.
Кроверны имеют нас и спереди, и сзади. Их эскадра, которая, по данным разведки, была в районе Глокка небольшой и слабо вооруженной, неожиданно оказалась мощной, многочисленной ордой.
Как подобное превращение случилось и почему eго считали невозможным штабисты Флота Большого Космоса – не моего ума дело. Но результат, как говорится, на лице: кроверны нанесли комбинированный контрудар. Отогнали, а может, и уничтожили наше космическое прикрытие, выбросили свой десант в районе Копей Даунинга и одновременно начали трясти Седьмую эскадру.
И все‑таки там по‑прежнему полно наших кораблей. Они ведут бой! И еще вполне могут смыться! Подобрать нас – и смыться, уйти в подпространство, оставить кровернов с носом! Та же «Тарава»…
А милитум что – повредился в своем искусственному, умишке? «Уйти на ночную сторону… Направиться на Фратрию‑4…»
– Дай связь с Седьмой эскадрой.
– Не могу выполнить ваш приказ.
– Почему?
– Не могу применить активные средства. При включении внелших излучающих устройств вероятность обнаружения катера противником повысится на сорок четыре процента и составит девяносто девять целых девяносто девять сотых процента.
– Я приказываю тебе дать связь с Седьмой эскадрой.
– Назовите свой код особого доступа.
Приехали. Ну откуда у меня может быть код особого доступа? Он был вот у этого самого мертвого лейтенанта ВКС, да и то не факт.
А голый понт не поможет?
– Ты обязан подчиняться любому бойцу правительственной штурмовой пехоты, – говорю я вкрадчиво‑вкрадчиво, требовательно‑требовательно, Как колеблющейся девственнице. – Особенно если твое подчинение может спасти жизнь этому бойцу. И даже целым четырем.
– Код не принят.
– Это был не код, кретин. Это было, м‑м‑м… напоминание. О твоих базовых алгоритмах.
– Не говорите глупостей,
Я понимаю, что милитум лишен сознания. И даже способностей к самообучению. Все его слова, все его фразы – это клише, заложенные в него людьми. В конечном итоге такими же придурками, как я сам.
И это его менторское «не говорите глупостей» – всего лишь одна из предусмотренных реакций на определен
ные обстоятельства.
С тем же успехом милитум мог сказать «абубыбу». Ему все равно, что говорить, ведь со мной разговаривает ничто. У него нет ума.
Он не может сам говорить «глупости» или «умности». Он лишен способности к подлинной оценке чужих слов. И так далее…
Но такие рассуждения не очень‑то успокаивают, когда железяка собирается утащить вас в черную пустоту, где нет и не может быть ни наших кораблей, ни баз, ни автоматических спасательных аппаратов, ни даже простеньких разведзондов.
Десантные катера типа LAS – это новые, очень хорошие летательные аппараты‑амфибионты. Они могут летать в двух средах: в атмосферах (различных типов) и в вакууме, то есть межпланетном пространстве. У них достаточно большие запасы энергии, чтобы совершить посадку, взлет, а затем еще преодолеть расстояние, например, от Земли до Марса. Однако ни проколоть Альбертову сетку, чтобы достичь какой‑либо базы Содружества, ни даже просто выйти на гиперсвязь с Оперативным Штабом наш катер не может. Не тот уровень энергооснащенности. На четыре порядка не тот.
Иными словами, катер LAS в крайних случаях способен служить маленьким межпланетным корабликом. Раньше пехотные десантные катера и этого не умели – их хватало только на посадку, взлет и сближение со своим «материнским» транспортом.
И вот теперь хитроумный милитум хочет использовать возможности катера на всю катушку! Улепетнуть от кровернов и спрятаться за соседней планетой. Одновременно обрекая нас всех на смерть от удушья, холода и голода.
Потому что ясно: эту звездную систему Содружество потеряло. Контроль над ней окончательно перешел к кровернам.
Ясно: никто нас не найдет.
Потому что искать не будет.
Спустя неделю мы начнем дышать через маски с регенеративными патронами. Спустя десять дней – съедим Амакити. Но уже сегодня нам придется найти способ законсервировать мертвого лейтенанта. Как‑никак, это девяносто килограммов человечины. Ну, без костей и требухи пускай сорок. Да это жратвы на полжизни! Ладно, последняя попытка.
– Рядовой второго класса Сергей ван Гримм приказывает катеру LAS‑18 «Кленовый лист». Игнорировать все прочие факторы, в том числе угрозы любых степеней. На предельной скорости сблизиться с транспортом «Тарава» и произвести стыковку. Разрешаются любые маневры. В частности, и те, которые совершаются с закритическими перегрузками. Твоя единственная задача – скорейшая стыковка с транспортом «Тарава».
– Выполнить задачу невозможно.
– Почему?
– Транспорт «Тарава» уничтожен.
– Корректирую задачу. Ты должен достичь любого корабля Содружества межзвездного класса и произвести стыковку.
– Выполнить задание невозможно.
– Почему?
– В пределах разрешающей способности моих пассивных СОН нет кораблей Содружества межзвездного класса.
– Что произошло с «Жоффром» и «Лиепаей»? Э‑э‑э, нет! Стой! Уточняю вопрос. «Жоффр» уничтожен?
– Нет определенных сведений.
– «Жоффр» ушел в подпространство?
– Восемнадцать процентов вероятности – «да».
– «Лиепая» ушла в подпространство?
– Нет.
– «Лиепая» уничтожена?
– Да.
У меня ползет крыша. Чем дальше – тем лучше.
Я готов на любую, на любую самоубийственную авантюру, на один шанс из миллиона, лишь бы достичь своих. Лишь бы не коротать последние деньки на борту этой болтливой, нелюбезной калоши. Осторожно подбираю слова.
– Приказываю тебе изменить курс. Ты должен направить катер… в зону скопления неопознанных объектов… в районе планеты Глокк… и отыскать среди них…корабль Содружества межзвездного класса.
– Назовите свой код особого доступа.
Ну, ясно. Приплыли. Этот кибер‑осел запрограммирован вполне стандартно. При любых обстоятельствах он обязан наилучшим образом спасать правительственную собственность, а именно: солдат, катер и себя. Милитиум просчитал вероятности и заключил, что наилучшим образом он сможет спасти все это, если полетит на Фратрию‑4.
Его решение может быть оспорено только офицером, которому известны коды доступа к произвольному голосовому управлению.
Некоторое время я молчу. Кажется, даже сплю. А может, просто из моих мозгов выветрились последние мысли и меня нет ни в бодрствовании, ни во сне. Серж Барракуда, как настоящая барракуда, спит с открытыми глазами и ничёшшенъки не думает.
Еще некоторое количество болтанки и маневров. Малость невесомости.
Потом включаются межпланетные двигатели. Ускорение вначале довольно жестокое, под три «же». Оно постепенно уменьшается и, судя по ощущениям, приходит к мягенькому, детскому ноль пять – ноль шесть «же».
Поднимаются фиксаторы сидений. Чен и Заг сразу же вскакивают на ноги.
– Катер LAS‑18 «Кленовый лист» приветствует правительственную штурмовую пехоту. Поздравляю: вероятность уничтожения нашего летательного аппарата противником резко снизилась ив настоящий момент составляет пятьдесят четыре процента. Вы можете покинуть сидячие места, разоблачиться и отдохнуть. Скорость полета… Температура межзвездного газа…
Тра‑ля‑ля. Бла‑бла‑бла. Что такое «разоблачиться»? Перед кем разоблачиться? Это как – «покаяться»? А, раздеться! Хорошо излагает, сволочь. Литературно!
Первым делом мы с Чеком срываем шлемы. Загу с себя срывать особо нечего, кроме остатков экоброни. И все равно эту операцию приходится проделывать при помощи двух отверток и нескольких специальных электроключей.
Чен помогает Загу. Я сразу же снимаю с себя капсулу с дитем и начинаю потихоньку раскручивать эко‑броню сержанта.
Спохватываюсь, ищу большой холодильник для мертвого лейтенанта. «Хопкинс» – написано на нагрудной нашивке лейтенанта, я наконец удосужился прочесть.
Хопкинс важнее. Хопкинс – наш завтрак, обед и ужин. Начиная с первых чисел стандартного апреля. А сержант Гусак – так, тля. Всего‑то лишний едок.
Для Хопкинса на катере места нет. Холодильник здесь один, и притом небольшой. Правда, жратвы в нем полно. Виднеются и бутылочки. Но это теперь – не для меня.
О! Шлюз! Точно, между дверью и лацбортом. Там хо‑о‑олодно.
Лейтенант спрятан в космическую морозилку, возвращаюсь к сержанту. Субординация превыше всего.
Гусак по‑прежнему без сознания.
Ну что с ним делать? Я не доктор. Специального медицинского оборудования на катере нет.
Ну хорошо. Покрываю синеющие клочья разодранной сержантской плоти мазью «Живец». Делаю перевязку. Колоть ему что‑либо сейчас – не лучшая мысль. Инфрабиотик? Ну ладно, на тебе инфрабиотик.
Больше я ничего сделать для тебя не могу, сержант Милош Гусак. Поссать только поверх «Живца». Говорят, это эффективно. Раса В, веганцы, те вообще на уринотерапии поведены. Вот только ребята не поймут, особенно Заг.
Вот она, баночка моя заветная. С фуззи‑колой.
– Ребята, я эту штучку нашел в аварийном контуре на Копях Даунинга. Когда мы наверх лезли, поклялся: год спиртного в рот не возьму! А свое спасение отмечу с вами фуззи‑колой.
– Мы еще не спасены. Просто приговор отсрочен, вот и все, – равнодушно сообщает Чен.
Заг пожимает плечами и принимает надпитую мной фуззи‑колу. Пьет.
– ф‑ф‑фу‑у‑у, – шумно сплевывает. – Да она тухлятины набралась! Из атмосферы Глокка!
– Подумаешь, лишняя унция сероводорода. Чен, хлебни с нами. Для меня это важно.
Чен делает крохотный глоточек, словно я дал ему, микстуру.
Я, не меняясь в лице, допиваю до дна. Слава богуг баночка крохотная. Но все равно меня вот‑вот стошнит.
Заг идет в соседний отсек, своего рода офицерскую каюту, и копается в том самом холодильнике, который‑я уже осматривал.
– Серж, ты уверен, что год спиртного в рот не возьмешь? А то тут есть некоторое количество.
– Я поклялся.
Заг распрямляется и смотрит на меня с прищуром. По моему опыту, он изучает таким образом объекты, которые собирается звездануть своим кулачищем. Обычно изучению подвергаются сапиенсы.
– Но ты же клялся на случай спасения?
– Ну да.
– А Чен тебе, кстати, верно сказал, что это еще не спасение, а отсрочка приговора. Может, нас сейчас кроверны догонят и – в распыл.
Заг прав. Бортовой милитум так и сказал: «Вероятность уничтожения пятьдесят четыре процента». Для простоты скажем – пятьдесят на пятьдесят. Либо – долетим до этой проклятой Фратрии и будем жрать дохлого лейтенанта, либо – сразу в пекло.
Бросил монетку, выпала «решка» – и умер. «Орел» – поживи до четверга.
И хотя дела обстоят отвратительно, я вздыхаю с облегчением. По крайней мере, я жив и от своей идиотской клятвы свободен.
* * *
Мы уселись за откидной столик и разлили водку с загадочным названием «Первак» в пластиковые стаканчики для колы. Когда Заг разливал, я приметил – у парня дрожат руки.
Чен – тот, напротив, был воплощением олимпийского спокойствия. На мой вкус, даже слишком буквальным воплощением. Он развернул свое кресло к стене и с интересом наблюдал за происходящим. На глухой серой стене.
– Чен, водку будешь? – спросил я.
Мне тогда казалось, что я – воплощение психической адекватности.
Я даже аргументы себе приводил, что типа я не ранен, как Гусак. Не целовался взасос со скатом, как Заг. И не потерял друга, как Чен (я помнил, что с Ларри из палубной команды нашей «Румбы» он был неразлей‑вода, а Ларри, ясно, накрылся вместе с «Румбой»).
Но Чен меня словно не расслышал.
– Что, глухих повезли? – ехидно переспросил я. – Чен, я к тебе, между прочим, обращаюсь. Водка стынет!
Чен молчал. Он даже не пошевелился.
Даже не знаю, чего меня тогда пробило разволноваться? Но мне вдруг вспомнилось, что бывают такие виды оружия, которые действуют уже потом, когда вроде никто не стреляет. У таких штук и название есть в классификаторах – «оружие отложенного действия». А вдруг Чена таким вот «отложенным»…
В три прыжка – и откуда только силы взялись – я подскочил к Чену и, схватив его кресло за спинку, что было дури крутанул его на себя.
Чен повернулся ко мне лицом, к стене – задом. Как ведьмин дом из сказки, что читала мне мама, когда моя голова была чуть больше кулака Зага. Я невольно вздрогнул.
Вишнево‑черные, раскосые глаза Чена были открыты. И эти черные дыры в обрамлении кроваво‑красных белков смотрели на меня с такой всепобеждающей ненавистью, что я невольно отпрянул.
«Потише, мудила!» – явственно читалось в этих глазах, Но губы Чена не пошевелились.
Я покраснел, как мальчишка. Почему‑то я ожидал увидеть на глазах Чена слезы. Короче говоря, в образчики психической адекватности надо было записывать кого‑то другого. Но только не меня.
– Чен, слушай, ты извини, что я так… Но я подумал, что как‑то это странно… ты уже десять минут сидишь не шевелясь. Ну и молчишь… Я подумал, может, ты ранен, мало ли…
Чен грыз меня своим взглядом еще с минуту. И вдруг заговорил. Голос его прозвучал так резко, что я вздрогнул.
– Серж, я не хочу водки. Я думаю.
– И правда, Серж, отстань от него, – подал голос Заг из‑за столика. – Поговори лучше со мной.
Мы выпили стоя и вдобавок молча.
Когда‑то я слышал, что именно так пьют за погибших товарищей. Наверное, слышал такое и Заг, поскольку мы с ним приобщились к этому непомпезному ритуалу, не сговариваясь. А может, есть такой рефлекс у мужчин Т‑расы, учеными еще не изученный.
– Ты сказал «поговори со мной», Заг? – переспросил я с некоторым, правда, запозданием. Водка ударила по мозгам с какой‑то бронебойной мощью.
– Ну да. – Заг сощурился и замотал головой – тоже, видать, осмыслял выпитое. – Не то ведь и с ума сойти недолго…
Я бросил быстрый взгляд на стонущего на полу Гусака. Вот кто у нас был главным кандидатом на схождение с ума. После Чена.
– Тогда – представь, Заг. Вот завтра вернемся на Декстра Порту. Нам дадут увольнение, и мы с тобой дернем прямиком в сауну. Там возьмем по пузырю пива…
– Слушай, Серж, – довольно резко перебил меня Заг. – Давай не будем про завтра. Сомневуха меня берет, что оно вообще наступит… Не разговор, а пустой перевод хороших слов…
Я сразу заткнулся. Черт возьми, Заг был прав. При слове «завтра» у меня самого начинало тоскливо ныть сердце.
И сомневуха меня тоже брала. С первых же минут здесь меня сверлило предчувствие, что катер «Кленовый лист» – последнее место, где мы с Загом сможем взять себе по пузырю.
Наши с Загом глаза встретились. Одновременно с этим моя понятливая рука потянулась к бутыли «Первака». Мы выпили по второй. И тоже молча.
– Тогда говори ты, – предложил я. – А то и правда – непорядок. Мы с тобой на базе все больше рожи друг другу чистили. А поговорить так времени и не нашли…
– Это потому, что ты мне казался каким‑то придуренным, типа как отморозком… – пояснил Заг.
– Ну спасибо, – буркнул я.
– Теперь не кажешься. После всего этого, – успокоил Заг. – А что, ты правда русский?
– Наполовину. Моя мать русская. Майор спецназа, между прочим. А отец – для простоты можно сказать, что голландец.
– Значит, ты должен знать, что такое «Первак». Это же русская водка? – спросил Заг, указывая на початую бутыль.
– Конечно знаю! – соврал я. Надо сказать, это вранье для самого меня было неожиданностью. Это потом я сообразил, что мне ужасно не хотелось разочаровывать Зага в последние минуты его жизни. – Первак Грозный – это был русский царь.
– Царь? – недоверчиво сощурился Заг – Ну да. Такой древний царь, как Сталин. Этот Первак был очень жестоким мужиком. Покорял разные страны, даже Китай завоевал. Говорят, он лично придумал такую пытку, когда человека сажают в железного быка и накаляют этого быка на огне. А когда человек внутри поджаривается и начинает орать, кажется, что это живой бык ревет‑надрывается… Представь себе, Заг, моим древним предкам это казалось прикольным… Я читал, что человек поджаривается в таком быке за две минуты…
– Это как в экоброне, когда термозащита в отключке, что ли? – выдвинул гипотезу Заг.
– Ну, примерно так. За свою жестокость Первак и получил прозвище Васильевич, – ввернул я.
Заг посмотрел на меня по‑новому, вроде как с удвоенным уважением.
– Родился на Земле? – предположил он.
– А то! – дружелюбно оскалился я.
– Я так и подумал. Уж больно ты умный. Завидую, – сказал Заг и потупился.
– Постой, что значит «завидую»? – Я не понял.
Когда‑то я своими ушами слышал, что Заг – землянин, американец, оттого и Дакота. Зигфрид даже шепнул как‑то по секрету, будто Заг такой упертый шовинист, что даже трусы у него цвета национального американского флага. Красные, что ли?..
– Да то и значит, что завидую. Белой завистью. На самом деле я ведь не на Земле родился. А на станции возле Бетельгейзе. Называется «Шао‑Линь‑8».
– Но как же идентификационная карта? Там же написано…
– Ну да. Мои родители‑то сами земляне. Отец как раз из Дакоты. Из Северной. Когда мои родители женились, они поехали навестить моих бабку и деда, у них там ферма была. На той ферме родаки меня и заделали… – хохотнул Заг. – А потом улетели обратно, на Бетельгейзе, талеры им нужны были до зарезу. Я там и родился. Но они попросили доктора написать, что я родился еще на корабле, разницы там – всего три дня. А корабль‑то был американский. Тоже из Дакоты. Северной. Типа родился я на американской земле. Ну доктор и сделал такое им одолжение. Типа как подарок мне на день рождения…
– А‑а… Понятно. Но, знаешь, по‑моему разницы особой нету. На Земле, на Центавре, на Бетельгейзе…
– Это ты думаешь, что разницы нету. Потому что у тебя есть родина. А у меня вместо родины, выходит, какая‑то консервная банка улучшенной планировки. Вот завтра решат, что станция неперспективна, законсервируют ее или еще хуже – в Бетельгейзе загонят, чтобы не болталась понапрасну, пилотов не пугала. И не будет у меня вообще никакой родины…
Чтобы как‑то замять неприятную тему, я разлил по третьей.
К счастью, из видеоокна слева от нас не было видно абсолютно ничего, кроме звезд. Оно было сейчас ориентировано на полностью противоположный Глокку октант космоса. Еще одной неприятной темой для разговора меньше…
– Так что, ты там в этом «Шао‑Лине‑8» всю жизнь и просидел?
– Типа того. Ну, бывал еще кое‑где. На Марсе был один раз – деньги лишние тогда водились…
– А девушка у тебя там имелась? – Я все пытался нащупать какие‑то жизнеутверждающие темы для разговора, психоаналитик хренов.
– А как же! – сразу оживился Заг и тут же пригладил волосы, будто девушка ждала его прямо здесь, аккурат за дверью в двигательный отсек.
Его смуглое лицо расцвело в довольно бесстыдной улыбке. Я сразу заметил, что на нижней челюсти Зага не хватает двух зубов. Видать, остались скату в качестве сувенира. Как шутили у нас на курсе рукопашного боя, «итоги операции: минус два». Впрочем, чего ему – фарфор…
– Как ее звали? Твою девушку?
– Лилиана, – произнес Заг, смакуя каждый звук.
– И где она теперь?
– Да там осталась. На «Шао‑Лине‑8». Она там работает. Младшим координатором системы жизнеобеспечения. Кофе разливает, на связи сидит, начальнице, лесбе старой, спину массирует…
– Перезваниваетесь? .
– Ясный перец! На той неделе по видеосвязи с ней чирикал. Поправилась моя Лилечка, но так, немножко. Мне так даже больше нравится. Завивку сделала, покрасилась, блузка такая на ней была, с вырезом. – Заг показал, какой именно вырез был на блузке, получилось, что довольно‑таки порнографичный. – Сказала, что начальство ее послало в командировку. На Большой Ариман. Типа контролировать сборку новых систем биофильтрации. Есть такая планетка в тройной системе КР‑11. Оттуда и звонила. Говорит, жарища там такая, что кондиционеры не выдерживают, текут…
– Известное дело, – поддакнул я.
– Вот дадут мне отпуск – так я сразу к ней мотну. Она говорит, что без меня просто подыхает! – старательно скрывая распирающую его гордость, сказал Заг. – Ну, я тоже по ней соскучился. Она в постели знаешь какая? Огонь! С ней не заснешь! Может, думаю, как отслужу – женюсь на ней. Уедем с этого траханого «Шао‑Линя» на Землю. Хочу назад, в Дакоту! Человеческой жизни хочу!
– Значит, это у вас серьезно?
– А ты как думал – у нас любовь! – Заг поднял вверх указательный палец. Лицо его сделалось пунцовым от выпитого. А может, это была запоздалая реакция кожи на атмосферу Глокка… – Ну а у тебя как с этим делом? Я имею в виду, с бабами?
Мы снова выпили. Водка привычно обожгла горло и медленно соскользнула в желудок.
Надо сказать, цель была достигнута. Ни я, ни Заг больше не помнили о том, что мы на волосок от смерти. Что наш катер могут распылить в любую секунду. Что там, на той стороне планеты Фратрия‑4, нас ждет та же самая, хорошо знакомая мадемуазель с косой наперевес.
От водки или просто от психического изнеможения мы с Загом сделались по‑хорошему равнодушными.
И даже на Чена мне стало совершенно наплевать – я больше не оборачивался в его сторону. Пусть смотрит в свою стенку сколько влезет.
И Гусака я жалеть тоже перестал. Я знал: ему, по крайней мере, не больно.
Лишь одна вещь меня по‑прежнему беспокоила, невзирая на водку. А именно: судьба найденыша. Интересно, какие сны он видит в своей теплой гибернации? Кто его мама и папа? Неужели кто‑то из тех синерожих утопленников из Копей Даунинга?
– Эй, Серж, ты вообще как, на связи?
Благодаря Загу я быстро всплыл со дна своих незатейливых мыслей на поверхность разговора. Заг активно тряс меня за плечо, перегнувшись через стол.
– Конечно на связи! Просто задумался. Так о чем мы там?
– О бабах.
– Ах, ну да… – Я хлопнул себя ладонью по лбу. – Короче, была у меня девушка, Заг. Красавица невероятная. А умная, так вообще как бес! Северина Стаковски‑Кинджер ее звали.
– Красивое имя – Северина. Редкое, – оценил Заг.
– Ну да. Мы с ней встречались ровно две недели. Но это были лучшие две недели в моей жизни, чем хочешь могу поклясться! Влюблен я был в нее по уши. Она на Эсквемелине была в составе правительственной инспекции по разумным негуманоидам. А у нас возле Верона Нова там таких было до черта и больше. Мы их ежиками называли.
– Типа хурманчей, что ли?
– Плюс‑минус. Только ростом поменьше, пошустрее и трусливые невероятно. И – не гуманоиды. Перекатывались, как ежи…
– Да ты не отвлекайся, – вставил Заг и подпер щеку ладонью. Чувствовалось, что мой рассказ его увлек. Я всегда подозревал, что Заг в душе романтик…
– Ну и вот… Мы познакомились, когда меня отрядили отвезти ее на скутере на газодобывающую платформу, совсем близко от нашей основной. Оттуда прекрасно видны были островки, на которых эти гады, ежики, свои брачные дела устраивают. Содружество в лице Северины хотело знать, не нарушаем ли мы права ежиков. Проще говоря, не мешаем ли мы им трахаться этой нашей газодобычей.
– И что? Проверили, как там справедливость?
– Проверили. Но мне тогда было не до ежиков…
Когда она сзади меня на сиденье скутера уселась своей аккуратной поджарой попкой, когда она прижалась лицом к моей спине и обхватила меня сзади своими ласковыми лапками, чтобы не свалиться, у меня все внутри перевернулось. Мой член стал величиной с вышку гиперсвязи! И я понял, что если в лепешку не расшибусь, чтобы завоевать хотя бы один ее поцелуй, то буду последним пидором Галактики…
– И что, дошло у вас до этого?
– Хм! – Я глянул на Зага очень самодовольно. – Правда, только в последний день. Ей уже уезжать надо было, когда она наконец решилась. Я ее, конечно, умолял задержаться, заклинал красотами Верона Нова, своей любовью… Она своему начальству и говорит: «Мне нужно остаться хотя бы на пару дней». А они ей – категорический отказ. Сволочи! Твари! Срочно, мол, необходимо ваше присутствие, госпожа Северина. Обстоятельства, мол, на планете Хрен С Изюмом чрезвычайные. Содружество должно вынести решение… И все в таком же духе, ну ты понимаешь…
– Ясен пень! – мрачно отозвался понятливый Заг.
– На посадке моя зайка плакала так, что у меня сердце напополам раскалывалось. Все коллеги‑инспекторы на нее смотрели в три глаза. Типа она же у них начальница была, главный специалист. А тут – рыдает, как девчонка… Я даже помню, как тот проклятый корабль назывался – «Ривадавия».
– И что?
– Корабль из подпространства не вышел. Говорят, какие‑то неполадки были с МУГ‑конвертером… Меня еще утешали, что типа по статистике, в подпространстве гибнет один корабль из пятисот четырнадцати с половиной… Будто мне от этого легче:.. – Я сглотнул сопли.
– Е‑мое! – взвыл Заг. По его пунцовой щеке ползла пьяная слеза.
Из‑за кулис моего рассказа снова показалась безносая рожа мадемуазель с косой наперевес.
Я разлил еще водки. Получилось почти по полному стакану, но мы не отливали.
А потом Зага вырубило прямо в кресле – он заснул, положив голову на стол.
А я остался в сознании. Правда, в весьма относительном сознании – где‑то на два балла по десятибалльной шкале Вилбера.
Мои мысли разбегались в разные стороны, как мыши, но я не переживал. Я уже вообще ни о чем не переживал. У моего переносного переживающего устройства душа‑17‑ПРС (персональная) был полностью выработан ресурс.
Конечно, я сразу догадался, что Заг соврал мне про двою Лилиану.
В отличие от Зага, предпочитающего «Глобальным вестям» спортивные каналы, я знал, что гигантская удушливая планетища под названием Большой Ариман, куда начальство якобы послало Лилиану в командировку за системами биофильтрации, вот уже полгода как успешно пережила климоклазм, виртуозно обустроенный скатами после отвоевания планеты у Содружества. И теперь на Большом Аримане, собственно, как и на Эсквемелине, тишь, гладь и скатья благодать. И уж точно никаких систем биофильтрации там не производят. Плевать скатам на биофильтрацию!
И сам я наврал насчет Северины…
Да, была у нас одна такая – только звали ее Доминика. Действительно инспектор. При воспоминании о тонких чертах ее лица, о грации ее движений у меня до сих пор внутри теплело.
Но она никогда не подходила ко мне ближе чем на два метра! Да и видел‑то я ее всего четыре раза – даром что помню эти случайные встречи поминутно…
Увы, дружище Заг, такие изысканные девушки, как госпожа Доминика, не интересуются недоразвитыми монтажниками. И между собой называют их «одноклеточными» и «кобелями». А монтажникам социальная справедливость предоставляет богатый выбор между проститутками, официантками, школьницами, еще непропетрившими что почем, и такими же, как они сами, – монтажниками.
Итак, ни Лилианы, ни Доминики не существовало в природе. Но какое это имело значение в свете ближайшего локального апокалипсиса в виде неизбежного энергетического коллапса нашего катера?
На этой радостной ноте я закрыл глаза…
* * *
Смерть – это очень капризная девушка. Смерть приходит, только когда она хочет, а не когда ты ее ждешь. Так было и в этот раз.
Я открыл глаза оттого, что за шиворот моего комбинезона тонкой струйкой лилась вода. Причем лилась уже не первую секунду. Ручеек вытекал из правой штанины комбинезона и устремлялся в ботинок.
– Что за херня? – пробурчал я, осматриваясь.
Я сидел в том же кресле того же офицерского отсека, в котором и заснул. Пара пластиковых стаканчиков , валялась на полу.
Пустая бутылка смотрела на меня своим единственным глазом.
Заг проснулся раньше. Он сидел напротив меня, тупо пялясь в одну точку. Из уголка его рта невзначай капала слюна.
"Если его сфотографировать, получится неплохая иллюстрация для «Пособия начинающего нарколога». К раз
делу «Похмельный синдром. Острая и хроническая формы», – подумал я.
Только тут до меня дошло, что комбинезон на мне – полностью мокрый. Я с трудом поднял глаза.
Надо мной стоял Чен. Он прижимал к груди пятилитровую емкость с питьевой водой. Такие же, только горлышком вниз, составляли неотъемлемую деталь обстановки всякого десантного отсека.
На дне бутыли плескалось что‑то около литра жидкости.
«Значит, остальные четыре пошли на купание нас с Загом», – догадался я и тупо уставился на пол. И правда – там стояла лужа.
Прошла минута, и мои органы чувств окончательно пробудились. Сразу выяснилось, что в отсеке ужасно холодно – почти как в Копях. Меня сразу просило в дрожь.
Словно бы вторя моим мыслям, Заг вслух удивился, как это лужа под ним еще не заледенела.
– Что происходит, Чен? – спросил я севшим со сна голосом. – Ты разве не в курсе – воду надо экономить!
– Решил вас разбудить, – отвечал Чен, опуская емкость на пол. По лаконизму этот ответ не знал себе равных.
– Зачем это? Пьяным сдохнуть гораздо приятнее… – возмутился Заг.
– Сдохнуть отменяется, – неохотно процедил Чен.
Мы с Загом переглянулись – что это он имеет в виду?
Вроде бы холодина в командирском отсеке красноречивее всего свидетельствовала о том, что наш конец близок.
Холодина – это значит: бортовой милитум перевел энергосистему в аварийный режим. Аварийный режим – это значит: топить не будут. То есть будут, но очень и очень мало. Как раз столько, чтобы мы не сдохли сразу…
А еще холодина означает, что мы больше никуда не летим, а просто висим в пространстве над «безопасной» стороной планетки Фратрия‑4. А наш милитум орет на полкосмоса: «Спасите наши задницы!» Только после всего, что случилось на Глокке и поблизости от него, едва ли найдется кто‑то, кому будет до наших задниц дело. Но, строго говоря, это уже к холодине не имело отношения…
– Чен, скажи мне, что это значит – «сдохнуть отменяется»? – спросил я, с трудом разминая затекшую шею.
– Это значит, что наш катер кто‑то затягивает в свою док‑камеру, – бесстрастно ответил Чен. – Минут двадцать назад сообщил милитум…
Мы с Загом снова переглянулись. Но теперь на наших лицах вместо отчаяния и недоумения отражались совсем другие эмоции. Похмелье враз как рукой сняло. И притом без всякой химии!
А еще я подумал: «Господи, какой же этот Чен тормоз!»
– Чен, что это значит – «в чью‑то док‑камеру»? В чью это? – Радость была настолько нежданной и настолько оглушительной, что, как обычно, хотелось скрыть свое ликование за интересом ко всяким малозначимым деталям.
– Я знаю об этом корабле только то, что называется он «Корморан».
– Это же фрегат! – проявил сообразительность Заг.
– Первый раз слышу про такой, – бесцветным голосом сообщил Чен и уселся в свободное кресло.
– Выговор тебе с занесением, Чентам Делано Амакити. Нужно было лучше учиться, – прохрипел из своего угла сержант Гусак, и мы все застыли как громом пораженные. Кто как, а я в глубине души был уверен, что капут нашему свирепому Милошу…
А потом мы все четверо, прилипнув к видеоокну, с замиранием сердца наблюдали за тем, как великодушно распахивается ярко освещенная утроба корабля, как ворочают своими хлопотливыми конечностями стыковочные серверы «Корморана»…
О, в тот день было на что поглазеть. Увы, ни у кого из нас не было сил кричать от радости и удивляться…
Я взял капсулу с безмятежно окуклившимся найденышем и шагнул навстречу четверым людям в форме флаинг‑офицеров Флота Большого Космоса.
И тогда я подумал, что, возможно, если бы не этот малыш, смерть не стала бы миндальничать с пушечным мясом вроде меня, Зага, Чена и сержанта Гусака.

Глава 4
Я ПОПАДАЮ В ТОП‑10

Несчастная любовь – украшение любой биографии.
Александр Зорич

Стоило мне добраться до теплой койки, как мною овладела апатия. Я больше ничего не слышал и не слушал. Никому не отвечал. Говорят, следующие двое суток в госпитальном отсеке «Корморана» я только и делал, что ел и спал. А выспавшись, снова наедался до отвала и укладывался дрыхнуть…
– Дипичный травматический синдром! Вот увидишь, через несколько часов сменится маниакальной гиперактивностью.
– Да нет же, я тебе говорю! Это гипоактивность наступила как следствие стрессового перевозбуждения…
У моей койки шептались двое молодых интернов.
Иногда к ним присоединялся доктор Леви – высокий худощавый человек с широкой лысиной, признаком большого ума. –
Я делал вид, что никого не узнаю. Это давало мне преимущество – я мог не здороваться.
Моя «гипоактивность», впрочем, совершенно не мешала банде медиков использовать меня в качестве подопытной морской свинки – меня облепили датчиками, как рождественскую елку шарами. Но я не возражал. На самом деле я был настолько доволен жизнью (именно жизнью – тем, что жив!), что даже операцию на яйцах, наверное, перенес бы без ропота.
А вот от психосканирования я наотрез отказался. Правда, это было уже несколько дней спустя, на нашей оперативной базе Декстра Порта.
Доктора «Корморана» настолько свыклись с моей молчаливостью, с моей прожорливостью и сонливостью, что, когда я по прибытии на внутренний рейд Декстра Порты самостоятельно отстегнул все датчики, встал, надел комбинезон и довольно многословно поблагодарил их за заботу, они просто языки проглотили. От неожиданности. Интересно, они думали, что на Глокке я заразился болезнью Дауна?
Любезное предложение доктора Леви выдать мне направление в пехотный госпиталь я решительно отверг. Не надо было мне их одолжений. Сачковать службу в мои планы не входило.
– Ну, как хотите, – прогнусавил интерн по имени Виктор. Он явно не понимал, отчего я так рвусь в бой.
– Тогда счастливого пути, – пробормотал доктор Леви, озадаченно почесывая лысину. – Я, между прочим, слышал, что вас, молодой человек, представили к награде. К «Огненному Кресту». Как спасшего командира отделения и ребенка.
Я тоже это слышал. От Зага, который приходил меня навестить. Но я сделал вид, что удивлен.
– Кстати, а что с тем ребенком, которого я спас?
– Мы благополучно открыли капсулу теплой гибернации.
– И что?
– Ничего. В смысле, он оказался здоровым, жизнеспособным…
– Мальчиком?
– Девочкой.
– А родители нашлись? Вы уже связались? Выяснили? – не отставал я.
– Ну… – замялся Виктор, – я, конечно, делал запрос. Но пока никакой информации нет. Детей с соответствующей ДНК‑матрицей в базе данных Копей Даунинга не значится. Впрочем, это ни о чем не говотрит. Скорее всего, информация, которая была мне доступна, уже устарела. Может быть, родители вместе с ребенком прибыли на Глокк незадолго до катастрофы.
Их, как положено, зарегистрировали, только данные не успели покинуть информационную систему Копей. Вы же знаете, как это бывает… Кроверны сбили спутники протокола или еще что‑нибудь в этом духе…
– Ну дела… – Я, честно говоря, опешил.
– Но вы не волнуйтесь, молодой человек, – увещевал меня доктор Леви. – Думаю, на базе в два счета разберутся. У них и средства имеются, и каналы связи получше…
Чувствовалось, что судьба ребенка тут мало кого волнует. Про себя я такого сказать не мог. После стрекошвеек, после вод из поднебесья этот ребенок, то есть эта девочка… В общем, я даже немного разозлился.
– И что с ней теперь будет?
– С кем?
– Ну… с девочкой?
– Обычным порядком. Отправим ее в госпиталь флота. А там пусть разбираются… Там у них есть специалисты. Должны быть.
– Те есть вы ее просто с рук спихнете – и все?!
– А вы, молодой человек, предлагаете мне оставить ее здесь? – с издевкой спросил доктор Леви. – Может быть, мне выкормить ее собственной грудью?
Я потупился. Он, конечно, был прав. С обычной точки зрения. .
– Знаете, тогда давайте мне. Я хочу сам отнести ее в госпиталь, – постановил я.
Все трое театрально вылупились на меня, будто я предлагал им прямо вот тут заняться групповым сексом.
– Какие‑то проблемы? – переспросил я.
– Любые проблемы. Какие только хотите, – изрек доктор Леви. У него даже лысина покраснела от работы мысли. – Начнем с того, что это воспрещается уставом Медицинской Службы.
– Что именно воспрещается?
– Передача детей посторонним лицам.
– Посторонним лицам? – взвился я. – Да если бы не я, малышка сейчас дрейфовала бы в своей капсуле по лабиринтам Копей Даунинга наподобие брошенной подводной лодки. Капсула, рассчитанная на сто восемь часов, уже прекратила бы работать, а даже если бы не прекратила… Кто ее нянчил бы? Кроверны? А может, меоравиоли?
– Да разве ж я спорю… – отозвался доктор Леви. – Но ведь устав есть устав… Вы – постороннее лицо. Вы не родственник, не опекун…
– А откуда вы знаете, что я не родственник? Вы ведь даже имени ее не знаете!
– Да что вы так кипятитесь, молодой человек?
– Потому что я чуть не сдох там, на Глокке, из‑за этой девчонки. Я носил ее на животе, как беременный, когда в меня стреляли из всего, что стреляет! Я чуть не погиб при старте нашего катера, тоже из‑за нее. И я хочу знать, что с ней будет! Мне необходимо знать, что я не напрасно рвал свою задницу, чтобы вылезти из этой мясорубки! Я хочу знать хотя бы, как ее зовут!
– Если это станет известно, вам непременно сообщат, – вставил словцо второй интерн.
Я покраснел и медленно сжал кулаки. Больше всего мне хотелось залепить этому молодцу в лоб. Чтобы знал, как умничать. А потом – и доктору, чтобы меньше думал про устав.
Доктор Леви быстро понял, чем пахнет.
– Хорошо. Будь по‑вашему. Пусть на моей совести будет значиться лишнее нарушение устава, – сказал он и добавил: – Виктор, принесите девочку.
* * *
Так я и вышел в холл Третьего терминала космопорта – с девчонкой на руках.
Доктора напялили на нее ушитый серебристый комбинезон самого маленького размера, какой смогли найти. Такие, слыхивал, держат на кораблях Космофлота для хурманчей. Ну, по‑любому ее маленькое тельце болталось в этом комбинезоне, как палец в кармане пальто. Зато на плече комбинезончика красовалась крохотная надпись «Корморан».
Девчонка лопотала что‑то невнятное и жадно смотрела по сторонам своими лучезарными васильковыми глазами, то и дело норовя ухватить меня за ухо. В тот момент, когда единственной выжившей обитательнице Копей Даунинга удалось осуществить свою маленькую мечту, на меня насели репортеры…
– Немедленно снимай! Посмотри, какой кадр! Солдат со спасенным ребенком!
– Это вы – Сергей ван Гримм?
– Не могли бы вы посадить ребенка на правую руку? Чтобы было видно ваше лицо?
– Что вы думаете о боеспособности армии Содружества после катастрофы на планете Глокк?
– Скажите, сколько щупалец у настоящего кроверна?
– Считаете ли вы себя героем?
Поначалу я пытался отвечать по существу…
Потом я пытался отвечать кратко…
В конце я просто пытался что‑то отвечать…
Но когда моя девчонка начала тихонько хныкать, испугавшись этих информационных гогов с магогамй, я довольно беспардонно растолкал говорливых долбодятлов и надушенных пигалиц локтями и пошел своей дорогой.
Отойдя на безопасное расстояние, я обернулся.
Чен Молчун как раз выходил из свинцового капонира службы биоконтроля. Естественно, весь этот беспрерывно болтающий муравейник двинулся к нему, старательно вытягивая навстречу новому герою щупальца трехмерных сканеров.
– Кажется, они не на того нарвались, а, красавица? – спросил я у моей девчонки, указывая головой в сторону Чена. Я был совершенно уверен в том, что уж кто‑кто, а Чен не скажет им ни одного слова.
Ребенок, словно понимая, о чем я, ясноглазо улыбнулся и проагукал мне что‑то на своем младенческом диалекте интерлингвы.
* * *
В госпиталь флота я, конечно, не пошел – пусть там лечатся эти флаинг‑придурки.
А пошел я в свой родной пехотный госпиталь. И хотя моя девчонка вроде бы к пехоте не относилась, я чувствовал, что там ей будет лучше.
– Меня зовут Аля Лаура Оман. Меня назначили лидер‑врачом вашей девочки. Я только что прочла ее файл с «Корморана». Конечно, я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы побыстрее отыскать ее родителей или хотя бы дальних родственников. А до выяснения личности она будет находиться в желтом отделении под моим присмотром.
– А если личность так и не выяснится?
– Не может этого быть! Думаю, к завтрашнему утру мы будем знать о ней все.
– Значит, мне можно будет завтра утром зайти?
– Конечно можно. А сейчас, уважаемый господин…
– Серж. Серж ван Гримм, – подсказал я, пожирая ее глазами.
– Да‑да, господин ван Гримм. А сейчас я должна вернуться к исполнению своих прямых обязанностей.
– А можно я еще сегодня вечером заскочу? Может, что‑то уже выяснится?
– Если это для вас так принципиально – заходите, – бросила уже на ходу Аля Лаура.
Она ушла, а я остался стоять у входа в приемное отделение истукан‑истуканом. Таких красивых женщин я видел раньше только по видеокубу. А вживую – никогда.
Волосы до плеч, чудо из густого солнечного света.
Каштановые брови – как две норовистые кометы.
Даже не намекающие на чувственность губы. Губы, равнодушные к поцелуям.
Взгляд сразу в душу. От такого взгляда, я думаю, млеют даже киборги. Вот что это за взгляд.
Походка доктора Али Лауры Оман была быстрой, летящей, пластичной. Я слизывал взглядом ее тень, бежавшую за ней по больничному коридору.
Мне хотелось расхохотаться. Или заплакать. Или застрелиться тут же, от невозможности преодолеть разделявший нас стеклянный барьерчик.
То есть физически‑то я мог перескочить через этот барьерчик. Или, например, разбить стекло. Но я совершенно твердо знал: это не приблизит меня к Але Лауре Оман ни на сантиметр. Я вспомнил плешивого доктора Леви. Какими все‑таки разными бывают доктора!
В душе у меня все перевернулось. Мне даже начало казаться, что весь этот Глокк – не впустую. Пройти через ад было необходимо, чтобы в конце концов оказаться в приемном отделении.
На негнущихся ногах я вышел из госпиталя. И сразу же попал в железные лапы наших особистов…
Эти сволочи хотели знать все. Как любил напевать мой папа, монстр военной инженерии:
From my first cigarette Till my last dying day.
Пожалуй, офицеры Особого отдела были даже хуже журналистов.
– Где и при каких обстоятельствах вы познакомились с человеком, выдававшим себя за Чаку Дюмулье?
– На каком основании сержант Гусак передал вам командование взводом?
– На чем основывается ваша уверенность в том, что вы ранили кроверна?
– Как именно вам удалось достичь пехотного катера?
– Не кажется ли вам странным повышенный коэффициент выживаемости вашего взвода?
Те же дурацкие вопросы. Только, в отличие от щелкоперов, растолкать особистов локтями мне не светило…
Когда я, наконец, выбрался на волю из кабинета капитана Арагве, мебелированного в лучших традициях школы «пустого дизайна», была уже глубокая ночь. Навстречу мне топали рабочие третьей смены с красными от привычки к кофеиновой инъекции глазами.
Вроде любому нормальному человеку на моем месте было бы ясно: нужно идти в родную казарму и делать бай‑бай. Но, видно, от нормального человека во мне осталось после Глокка всего ничего.
Итак, я снова отправился в пехотный госпиталь.
– Доктор Оман? – спросил меня дежурный медрат, сдерживая зевок. – Она в желтой палате. Ночное дежурство. Но туда нельзя! Там рядом операционный блок!
– Так будьте добры вызвать ее сюда!
– Не имею права. Ее приемные часы окончились. А дежурство началось. Она не имеет права покидать палату еще три часа.
– Что же мне делать?
– Ждать утра. Пока у нее снова начнется приемное время.
– А во сколько оно начнется?
– В двенадцать по местному.
– Ничего себе!
– Если хотите – можете прикорнуть здесь, на креслах. – У медбрата буквально слипались глаза, он и сам был не прочь прикорнуть.
– Уж лучше тогда в казарму.
– Ну, мое дело предложить, – пожал плечами медбрат.
– Послушайте, – снова завел волынку я, щурясь от света ламп‑бактериофагов. – Я Серж ван Гримм.
Мне срочно нужно увидеться с доктором Оман. Я ту кое‑что узнал про найденыша, ребенка с планеты Глокк…
– Ван Гримм? Серж ван Гримм? – Сонливость медбрата как рукой сняло. Он заулыбался во всю пасть и даже вскочил с места. – Как я вас сразу не узнал? Я ж полчаса назад видел вас по кубику! Вы у нас теперь топ‑десять недели! Господи, как я рад! Наш парень, простой пехотинец – и в «Глобальных вестях»! Скажите, могу ли я вам чем‑нибудь помочь?
Я понял, что нужно срочно осваивать роль героя, не то – прощай Аля Лаура. Если бы я знал, какую службу сослужит мне эта «роль героя»!
– Спасибо тебе, дружище, – прочувствованно сказал я. – А вообще, мне действительно требуется помощь.
– С превеликим удовольствием!
– Пропусти меня в желтую палату, – попросил я, доверительно подмигивая.
По настоянию братишки я посетил стерилизационный лучевой душ. Лишь после него, заручившись моим честным‑пречестным словом, что я не буду никуда заходить по дороге, парень разблокировал стеклянную дверь в коридор, ведущий в ту самую желтую палату, и пожелал мне удачи. Честно говоря, когда я шел по коридору, мое сердце стучало так, как не стучало, наверное, и в аварийном контуре Копей Даунинга.
Наконец, вот она, дверь. Я открываю ее. Вхожу.
Освещенный тусклым, канареечно‑желтым светом с выраженным биостимулирующим эффектом, зал. В зале – спящие дети. Кое над кем – купол. Кое‑кто дрыхнет по‑обычному, крепко обнявшись с плюшевым медведем.
Все сплошь – эвакуанты, ясное дело. Откуда бы еще взяться детям в пехотном госпитале, где до войны с кровернами место было только взрослым долбодятлам?
Вывезенные на десантных транспортах из‑под удара кровернов. Спасенные во время контрударов вроде нашего. Не все ведь операции были такими провальными… Найденные, в конце концов, на борту терпящих бедствие коммерческих звездолетов. Впрочем, нет, заговариваюсь. «Космические» найденыши обычно попадали под юрисдикцию Космофлота.
Где‑то среди этих несчастных (и все равно чертовски счастливых – спаслись ведь все‑таки!) ребятишек – моя девчонка.
А за стеклянным столиком у входа в палату сидит, то есть, скорее, лежит… Аля Лаура Оман.
Ее правая щека покоилась на мануальном интерфейсе нейрокомпьютера. Золотые волосы тревожно разметались по плечам.
Меня невольно передернуло. Военно‑полевой рефлекс: лежащий в необычной позе человек после Глокка в самую последнюю очередь ассоциируется со спящим…
Но прошла секунда, и я прямо‑таки залюбовался. Спящая Аля Лаура была такой привлекательной!
Ее длинные, густые каштановые ресницы безмятежно отдыхали на щеках, усыпанных веснушками. И как я умудрился не заметить этих одуванчиковых полей на щечках доктора Оман, когда беседовал с ней днем?
Итак, доктор Оман заснула на рабочем месте. Крадучись, я приблизился к столу и очень тихо встал рядом. . .
Размеренное, как прибой, дыхание. Я невольно заслушался.
Пожалуй, я простоял так минут десять, пока сообразил, что на столе находится нечто очень неожиданное.
Чашка с остывшим индюшачьим бульоном. Плитка минус‑калорийного шоколада с обгрызенным краем на пластиковой тарелке. Карликовая орхидея, цветущая черными туфельками с оранжевыми стелечками, в гидропонной мензурке.
Да я поначалу глазам своим не поверил – белые длинные пальцы девушки с коротко обрезанными розовыми ногтями покоились на корешке толстенной книги, раскрытой на середине и положенной корешком вверх!
Да, это была книга! Самая настоящая бумажная книга!
Странно было наблюдать эту музейную штуку в наше просвещенное время, когда каждый третий житель Содружества вообще не умеет читать (а остальные читают в основном только этикетки, если есть охота сэкономить на товарах в говорящей упаковке), на самом обычном столе. Это было как арбалет какой‑нибудь приметить у сержанта линейной пехоты!
К счастью, я относился к двум третям «условно грамотных» граждан Содружества. Я медленно прочел название: «Человек без свойств». И фамилию автора: «Роберт Музиль».
Хотя на меня никто и не смотрел, мои щеки как по команде запунцовели.
Ни фамилия автора, ни название не говорили мне ровным счетом ничего. Вдобавок книга была не на интерлингве, как я привык. А на… немецком. Если бы мой отец не был голландцем, я бы вообще хрена с два понял, что там написано…
Аи да баран я! Аи да лох! А еще нос деру в компании Зага Дакоты…
Не знаю, до каких глубин самоуничижения я бы дошел в своем психоанализе, если б доктор Оман вдруг не пошевелилась.
Я вздрогнул и уставился на нее, ожидая пробуждения. Впрочем, не знаю, чего в моем взгляде было больше – желания, чтобы она проснулась, или страха, что она действительно сейчас проснется.
Но Аля Лаура лишь тихонько застонала во сне и переложила голову с правой щеки на левую. Бугорки между клавиатурными сенсорами (их делали специально для того, чтобы могли печатать слепые и осязательно ориентированные негуманоиды) отпечатались на щеке доктора Оман дюжиной розовых шашечек.
Это было ужасно трогательно. До такой степени трогательно, что я до крови закусил нижнюю губу. Смесь тоски, желания и растерянности, забурлившая в моей душе, была невыносимо едкой.
В ту же секунду я принял решение: немедленно уйти. Поскольку сама мысль о том, чтобы разбудить сейчас Алю Лауру, показалась мне кощунственной.
А через четыре часа я снова сидел в кабинете капитана Арагве. На казенном языке все это называлось «до‑уточнением хода операции по субъективным данным».
– Кому именно пришла в голову идея использовать гравилафет в качестве транспортного средства?
– Почему вы называете случайным свой интерес к морозильной камере, где был найден ребенок?
– В отчете флаинг‑офицера с фрегата «Корморан» говорится, что, когда вы вышли из катера, ваш комбинезон был мокрым. Почему?
И так далее, и в том же духе, чтоб они. все передохли!
Если без эмоций, то особистов, как и всякую божью тварь, можно было понять. Не так‑то много нас, пехтуры, осталось в живых после Глокка.
С другой стороны, разве из этого следует, что я должен торчать в этом унылом кабинете, отвечая на двухсотый за сутки вопрос?
Я был настолько зол, что выложил капитану Арагве все, что думал.
– Не ожидал, что уровень сознательности наших рядовых настолько низок, – выдал мне на это капитан, демагог чертов. – А ведь вас еще к «Огненному Кресту» представили!
– Не понимаю, сениор, при чем здесь одно к другому, – буркнул я.
Капитан, видимо, тоже не понимал. Поэтому постарался перевести разговор на другую тему. Разве что интонация осталась укоряющей.
– В таких архаических методах, как прямой опрос, не было бы никакой необходимости, ван Гримм, если бы вы дали свое согласие…
– …На психосканирование, – с ехидцей подсказал я.
– Совершенно верно!
– Только, сениор, я его не дам.
– Почему?
– Потому что шесть месяцев назад мне уже делали психосканирование, сениор. После того, как Эсквемелин: превратился в заповедник скатов… А я свой мозг не на свалке нашел. Сканировать представителя расы Т чаще одного раза в три года запрещено Медицинской Службой.
– Я не знал, что на Эсквемелине вы…
– Это ложь, сениор. Эта информация проходит в моем личном деле под грифом «Важно». Вы обязаны были прочитать хотя бы раздел «Важно» перед тем, как приступить к беседам со мной.
Капитан Арагве сидел напротив меня и флегматично двигал желваками. Как всякий самоуверенный человек, он не любил, когда его уличают в некомпетентности. Особенно когда уличитель гораздо ниже по званию.
– Вы свободны, – наконец выдавил он.
Я вышел из кабинета Арагве, не испытывая никакого раскаяния. Хотя если бы я тогда знал, что нажил себе врага, то, наверное, раскаялся бы.
Вообще говоря, до Глокка я никогда бы не решился сказать капитану «Это ложь, сениор!». Но после аварийного контура… После контура я был готов обложить матом хоть адмирала.
Что же до психорканирования, так от одной мысли о нем меня тянуло блевать. И вообще, я заметил, что чем более высокого ранга перед тобой персона, тем больше у нее охоты залезть в твои мозги по самые локти. А вот дудки! Нет моего согласия – и никогда не будет!
А может, я был таким смелым потому, что знал – скоро я снова увижу Алю Лауру Оман.
– К сожалению, ничего нового о вашей девочке мне узнать не удалось, – сообщила Аля Лаура. Личико у нее было невыспавшееся и, наверное, поэтому казалось строгим.
– Что же делать? Может быть, направите запрос еще куда‑нибудь? – не отставал я.
– Честно говоря, даже не знаю куда. По‑моему, нам нужно остановить поиски на какое‑то время. Это все равно что биться головой о стену. Я направила детальный запрос в Бюро Розыска. Но оттуда ответят не раньше чем через неделю. Из‑за этих проклятых кровернов у них работы невпроворот. Все ищут всех!
– Что ж, выходит, моя девочка неделю будет безымянной? –
– Знаете…
– Серж, – подсказал я. Ну когда она запомнит мое имя?
– Да‑да, Серж… Если вас это смущает, вы можете пока назвать ее сами. Мне и самой не нравится звать ее IL‑RR‑67.
– Что это за имя такое? – скривился я.
– Это просто внутренние аббревиатуры, они говорят об отсутствии сложных имплантантов, о типе обмена веществ и реакции на инфрабиотики, а 67 – это так называемый «индекс здоровья» по стобалльной педиатрической шкале. Помимо этого, было бы нелишним присвоить ей индекс UP.
– Индекс?
– Этот индекс означает, что девочка ультрапсихосенситивна. Интенсивность излучений ее мозга во много раз превышает средний показатель не только для детей, но и для взрослых.
– Это значит, умная девчонка будет, когда вырастет, да? – предположил я.
– И умная тоже, – увлеченно откликнулась Аля Лаура. – Понимаете, очень редко случается встретить такое пси‑поле у гуманоида. Единственное, что меня останавливает, это моя совесть. Если ей действительно присвоить этот индекс, ее тут же поставят на особый учет. Поскольку таких детей, как, впрочем, и взрослых, очень мало. Боюсь, нашу малышку просто затаскают по всяким лабораториям – будут исследовать, что к чему. Вы же знаете Эти басни про эсперов?
– Слыхал краем уха. Но, честно говоря, я в них не очень‑то верю.
– Я тоже, в том‑то все и дело. Но поиском эсперов, особенно после начала конфликта с кровернами, заняты очень высокие инстанции. – При упоминании «инстанций» выражение лица Али Лауры стало по‑детски беспомощным. – В общем, девочку жалко. А наука и без нее переживет. Так что лучше бы ей зваться просто IL‑RR‑67 – без всяких добавок.
– Все равно ерунда какая‑то. Человека должны звать по‑человечески. А потом, если выяснится ее настоящее имя, мы это просто вычеркнем. Так же?
– И что же вы предлагаете?
– Северина. Северина ван Гримм… – выпалил я.
Я принял это решение еще по пути в госпиталь – мне как раз вспомнился наш «откровенный» разговор с молодчиной Загом на борту катера. Должна же быть в моей реальной жизни хоть одна Северина?!
– Неплохой выбор. Я бы даже сказала – с большим вкусом!
Я с замиранием сердца отметил, что впервые за все время нашего знакомства она посмотрела на меня с одобрением. Это прибавило мне смелости.
– Может, выпьем чего‑нибудь? Я имею в виду, бульона? Или, может, горячего вишневого сока?
– Знаете, это неплохая идея, – ответила Аля Лаура.
У меня от неожиданности отвисла челюсть. Я не мог понять, чем заслужил такой подарок судьбы.
– У меня есть десять свободных минут, дорогой…
– Серж.
Мы сидели в пропахшемся медикаментами кафетерии госпиталя.
Рядом со мной дымилась чашка бульона. Рядом с ней – чашка чая. Меня удивил ее выбор. Ну кто сейчас пьет чай? Едва ли можно найти напиток столь же неактуальный… Впрочем, с книгой на ее столике это гармонировало. И даже очень.
Невдалеке от нас вещал видеокуб. Он был повернут к нам аналитическим каналом новостей.
В иное время я не упустил бы случая попялиться. Но в обществе Али Лауры мне даже в голову это не пришло! В отличие от доморощенной «аналитики» посмотреть на такую красавицу можно было отнюдь не каждый день.
А вот Аля Лаура тут же влипла – она даже не смотрела на вазочку с солеными крекерами, из которой ее проворные пальцы таскали и таскали. Приходилось признать, что о моем обществе она не очень высокого мнения.
Не успел я отхлебнуть из своей чашки, как Аля Лаура всплеснула руками:
– Не могу поверить! Там же вас показывают! И IL‑RR‑67! То есть Северину!
Я нехотя оторвался от созерцания веснушек на ее точеном носике и повернул голову в сторону видеокуба.
– …Вчера днем мы встретили нашего героя в космопорту Декстра Порта. Он показался нам немного рассеянным… – отчитывалась журналистка с переливающимися волосами, та самая, вчерашняя.
А потом – снова показали меня.
Никогда не думал, что лицо мое настолько же далеко от симпатичного, насколько и от интеллектуального. Что нос у меня – такой неровный, а лицо такое отечное. Что небритость смотрится на экране так омерзительно…
О ужас! Моя нижняя губа была выпячена вперед, а мою прическу в учебке наверняка назвали бы «ураганом в веганской сельве». Я что, причесаться забыл?
Мой комбинезон показался мятым и грязным. Но он ведь был чистым? Неужели эти гады в новостях чего‑то там нацифрили‑нахимичили?
В довершение всего оказалось, что моя девчонка самозабвенно дергает меня за ухо! Да уж, вид у меня впрямь был рассеянный до комического. Форменный клоун! Но самое ужасное началось потом.
– Это правда, что ваш батальон погиб в полном coставе?
– А‑а… Да… нет… Это фигня какая‑то,.. То, что вы говорите… Конечно нет! То есть погибли почти все…
Но,чтобы уж в полном составе… Не‑е… Ерунда… Я не знаю… Наверняка кто‑нибудь выжил…
Я не узнавал своего голоса. Он был хриплым, низким, каким‑то вязким, с пролетарской протяжкой. Это был голос настоящего тупого вояки. Настолько тупого, что даже не смешно. Настолько тупого, что даже слово «бравый» к нему не подходит…
– Как вам удалось найти ребенка на огромной территории Копей Даунинга? – спросила журналистка, и камера взяла крупным планом улыбающуюся мордашку Северины.
– Знаете, как оно бывает… Просто открыл холодильник… а там в морозилке она лежала…
– Ну вот, дорогие мои зрители. Улыбнемся же вместе с героем недели, рядовым второго класса Сержем ван Гриммом! А теперь – новости из системы Пелопоннес‑К.
Замельтешил новый сюжет. Я молча лакал свой бульон и злился – проклятым журналистам удалось сделать из меня полного олигофрена. Наверное, таким и должен быть, по их мнению, «герой недели»…
Конечно, на телезвезду я не тянул, как ни крути. Но я точно помнил: прежде чем сказать про холодильник, я более или менее сносно объяснил, где этот холодильник стоял. Но этим гадам не нужно было моих объяснений. Не нужно было никакой «информации». Им требовалось сделать топ‑десять, защитника Содружества, готового пожертвовать всем, чем надо, ради того, что надо… Только как объяснить все это Але Лауре?
– Это что, правда про холодильник? – как‑то неприязненно спросила Аля Лаура после долгой паузы.
– Ну… до какой‑то степени правда… – Я покраснел до корней волос.
– Что ж, очень занятно…
И тут удача совсем меня покинула. Моя красавица увидела кого‑то у дальнего входа в кафетерий и приветственно замахала ему рукой.
Я присмотрелся.
В ответ Але Лауре сигналил мужчина в форме сквад‑мастера бронетанковых войск, высоченный обладатель квадратной челюсти и новомодных тонких усиков.
Мое сердце наполнилось черным ядом ревности.
– Знаете, уважаемый…
– Серж…
– Ах да, Серж! Мне, пожалуй, пора. – С этими словами Аля Лаура вскочила с места.
– Послушайте, Аля Лаура, я хотел пригласить вас… – заторопился я. Со всей мыслимой нежностью я пытался удержать ее за локоть, облеченный в рукав лилового пиджачка.
– Об этом не может быть и речи, – строго сказала Аля Лаура и выдернула свой локоток из моих ласковых клешней.
– Но можно я тогда зайду вечером? Справиться про ребенка… Про Северину?
– Вся необходимая информация будет у дежурного медбрата, – отчеканила Аля Лаура. – Если вы мне понадобитесь, я сразу свяжусь с вами…
– Но может быть, завтра вечером? Мой товарищ, его зовут Заг, говорил, что в варьете новая программа… – не унимался я.
Аля Лаура сверкнула своими бездонными голубыми глазами и воззрилась на меня с такой серьезностью, что я невольно поежился.
– Буду с вами откровенной, Серж. У вас нет никаких шансов. Совершенно никаких.
Вот это была новость так новость…

Глава 5
УВОЛЬНЕНИЕ НА МАРС

Когда в марсианских парках зацвели первые яблони, под ними уже дежурили шлюхи.
Жо‑Жи

– Ваше имя?
– Ван Гримм. Сергей ван Гримм, – недовольно буркнул я. Вот что ненавижу, так это тупые вопросы. Можно подумать, в документах, которые мой собеседник как раз изучал на контроллере, нет моего имени.
– Номер идентификационной карты?
– Не помню. У меня новая. Не успел выучить.
– Что ж, к следующему разу выучите. Такие вещи нужно знать на память. – Мудила с нашивками рядового первого класса марсианских Сил Самообороны кивнул, не отрываясь от контроллера. – Длительность увольнения?
– Шесть дней.
– Цель визита на Марс?
– Сексуальный туризм, – не моргнув глазом отвечал я.
Все это начинало меня раздражать. Я проливал кровь за этого тылового служаку, а он мне указывает, что мне нужно выучить! Да если сюда доберутся скаты, Силы Самообороны даже свои «Китежи» похватать не успеют, а уже глядь – что это за крылатые мальчики парят над облаками и что это за добрый дедушка со светящимся колечком над лысиной и ключами на поясе?
– Секс‑туризм? Что вы имеете в виду? – вытаращился тот.
– То, что сказал. Приехал снять себе девушку или, может, нескольких.
– Видите ли, – задыхаясь от возмущения моей откровенностью, начал контролер, – основным профилем моей родной планеты является реабилитация и активный отдых солдат и офицеров…
– Вы хотите сказать, сексуальный туризм – это пассивный отдых?
– Я хочу сказать, что есть специализированные колонии, куда вам следовало бы, учитывая ваш моральный облик…
– У тебя забыл спросить!
Я выхватил свою идентификационную карту из контроллера и решительно направился в зал для встречающих.
Цивильный космопорт – самое холодное место на любой планете. Можете мне поверить – на своем веку я их навидался. Даже когда среднегодовая температура на поверхности равняется плюс 150 по Цельсию, в космопорту только что изморозь на стеклах не выступает!
Почему так? А черт его разберет. Может, от близости Пространства у работяг, которые настраивают систему кондиционирования, не в ту сторону съезжает крыша?
Я поежился, поплотнее застегнул куртку, но уходить не спешил. Хотелось попрощаться со Спайком, который как раз проходил мимо того же морально озабоченного рядового‑марсианина.
За Спайка я не беспокоился. Этот на вопрос о цели визита наверняка возьмет под козырек и гаркнет: «Активное оздоровление, сениор!»
Правильный, в общем. Неудивительно, что танкист. В танкисты только таких и берут, лояльных.
Спайк и мне что‑то, такое весь полет вкручивал – про футбол, про общечеловеческие ценности. Благо у нас и сиденья, и капсулы были рядом. За весь полет он не выпил и бокала пива. Зато витаминизированный поп‑корн жрал как землеройка, целыми кульками.
Может, подозревал во мне сыскаря из Службы Внутренних Расследований, приставленного его проверять? А может, и правда на моем мужественном лице нет‑нет да и проскакивает какое‑нибудь подленькое выражение? Кто знает…
– Ну что? Чего так долго? – спросил я, когда Спайк наконец вышел из‑за турникета, волоча свой тяжеленный, чемодан на воздушной подушке.
– Сениор рядовой первого класса спрашивал, что у меня в чемодане, – отрапортовал Спайк. – Сениору рядовому первого класса показалось подозрительным, что я захватил с собой полный комплект индивидуального спецснаряжения.
– Гм… Мне бы это тоже показалось странным.
– Видишь ли, Серж, после того, как кончится мое увольнение, я должен буду прибыть прямо на линию огня.
– Ты думаешь, там тебе спецснаряжения не дадут? Пожадничают?
Моя‑то дорожная сумка вообще ничего не весила. Я даже гражданского костюма с собой не взял – решил купить что‑нибудь помоднее на месте.
– Конечно дадут! Но ведь свое‑то я волокно к волокну, контакт к контакту сам перебирал. Я там все блоки лично тестировал. Ты представляешь, если перед лицом врага у меня откажет подсистема сканирования цели?
– Представляю.., – вздохнул я.
На то, что бывает, когда перед лицом врага у тебя отказывает какой‑нибудь жутко важный агрегат, я успел насмотреться во время высадок в учебной экоброне. Там сержанты дистанционно отключали нам все подряд, а милитум верещал, что это, дескать, результат меткой стрельбы противника. И все‑таки вредно быть таким непроходимым занудой, как Спайк!
Мы двинулись к выходу из космопорта.
– Ну и пейзаж! Ну и виды! – взвыл от восторга Спайк.
За распахнутыми воротами из мозаичного стекла сияло нестерпимой медью рукотворное термоядерное солнце. Гордость Марса, притча во языцех Раннего Освоения.
Солнце щедро заливало столицу Марса, Анаграву, жидким золотом. Элегантные стеклянные пирамиды города отвечали светилу помпезными отблесками, в которых смешивались все цвета космической радуги.
Эффектно, но глаза утомляет. Марсиане только что не спят в солнцезащитных очках. Неудивительно.
Эту ослепительную картину я имел счастье наблюдать не менее сорока раз (именно столько дней я совокупно пробыл на Марсе за свою недолгую жизнь) и потому особых восторгов не высказал.
– Красиво, правда? – не отставал Спайк.
– Правда, – кивнул я, хотя было ясно: танкист не знает, что значит, слово «красиво».
– Счастливо тебе, Спайк! – Я сделал шаг в направлении стоянки кэбов.
Водилы постарше меланхолично почесывали репу в ожидании клиентов. Молодые – азартно дрючили свои плантации.
– Если будет одиноко, заходи, погутарим, – предложил Спайк. – Заведение называется «Тихая пристань».
Недалеко от космопорта.
Я дружелюбно оскалился на прощанье. Только такой идиот, как Спайк, мог поверить, что пристань неподалеку от космопорта и вправду тихая.
Хоть я и брякнул Спайку, что собираюсь сымпровизировать свой отдых, но на самом деле план у меня был. Я просто боялся, как бы дружелюбный и положительный представитель наших во всех смыслах непробиваемых бронесил не набился ко мне в компанию.
По четкости мой план значительно превосходил среднийт актико‑операционный лист вроде тех, что выдает на‑гора наше родное командование.
План был таким: снять комнату в отеле «Счастливчик». Желательно на последнем этаже (в целях экономии). Затем рвануть в бар «У Кролика». Снять там красивую девушку. Желательно находящуюся при исполнении. А там уже и впрямь можно импровизировать…
Заведение «У Кролика» было моим любимым местом на планете Марс. Пожалуй, если бы мне кто предложил туда переселиться, я бы не колебался с ответом ни минуты.
Стоило мне переступить порог и попищать на металлоискателе своим штатным пистолетом‑пулеметом «MS‑247», как во мне буквально начинала бурлить энергия. Меня распирало силой и счастьем. Словно кто‑то ударял меня по гипофизу и надпочечникам эдакой энергетической суперкувалдой.
Я даже название придумал этому пси‑эффекту: «Кроликовый бум‑м‑м!»
Однажды я слышал, что «У Кролика» при кондиционировании в воздух добавляют газообразную фракцию цирота‑4, легкого энерджайзера. Того же самого цирота‑4, что входит в состав раствора, которым наполнены бубль‑ванны, самые популярные релаксационные машины сапиенсов Галактики.
Но мне не верилось в эту басню.
Во‑первых, уже неоднократно выяснялось, что у меня от цирота‑4 болит живот, поэтому бубль‑ванне я предпочитаю «Черный сплин» (две части – черничный сок, одна часть – водка).
А во‑вторых, что‑то я не видел, чтобы все были такими уж веселыми в этом танцбаре. Один я ходил и улыбался, как дебил. Остальные были озабочены пьянством и собственными сексуальными проблемами, нависая над автоматами компании «Шикарный выбор!», вмонтированными в столики. Не похоже, чтобы цирот‑4 действовал только на рядовых вроде меня.
Но в тот день все было как‑то не так.
Пропищал металлоискатель, негуманоидный швейцар (диковиннейшая диковина в Метрополии!) прошамкал речевым синтезатором свое «Доброго времени!», я оккупировал автоматизированный столик и даже пригубил «Черный сплин».
А «кроликовый бум‑м‑м» все не наступал. Я с перепугу заказал еще стакан впрок и прикурил сигарету от предыдущей. И что?
Через полчаса, когда в моей голове навострил свои бдительные ушки маленький сержант Гусак, я с ужасом обнаружил, что успел порядочно набраться. Выяснилось также, что настроение у меня отвратительное.
Очень некстати вспоминалась мясорубка на… Ну, там… Ясно где…
Воспоминания, черт бы их побрал, были такими реалистичными, такими непричесанными, такими жуткими… Пожалуй, я бы поверил, что с некоторых пор в кондиционерах бара «У Кролика» начали использовать сильнодействующие депрессанты.
Мне стало гадко и грустно до изнеможения. Вроде бы на то и война, чтобы… Но почему смерти так много?
«Ничего себе увольнение! Надо подумать о чем‑то приятном. Чтобы было о чем вспомнить на том свете», – постановил я.
Тут же перед моим мысленным взором встало омерзительное видение: неотразимая Аля Лаура Оман, в лиловом комбинезоне Медицинской Службы, с забранными в лихой конский хвостик золотыми волосами целуется взасос с усатым сквад‑мастером, обладателем квадратной челюсти и молодцеватой выправки профессионального мегакиллера. Сквад‑мастер расстегивает зиппер на груди Али Лауры, и его блудливая рука, нырнув в просвет, начинает жадно разминать правильную грудку моей зайки, задыхающейся от вожделения. А на заднем плане что‑то вроде рекультивационных эллингов…
– Еще «Черного сплина»? Не желаете ли попробовать наше фирменное блюдо – черви‑усатики с перечной заливкой? – поинтересовался робот‑кольпортер, дружественно мигая всеми лампочками.
– А что еще есть… пожрать? – поинтересовался я, с трудом подбирая слова.
– Могу предложить тушеный тюлений хвост с капустным гарниром, картошку фри по‑марсиански, соевую отбивную, запеченную с биосыром. Рекомендую также фирменное блюдо «Содружество наносит ответный удар»…
– Название какое‑то слишком… патриотическое.
– Уверяю вас, это очень вкусно! Скаты‑малютки, запеченные в собственном соку с добавлением соевого масла. Пряные на вкус, очень изысканное мясо…
– А гарнир?
– Паштет из куриной печени, улитки и зеленые оливки, начиненные крабьими шейками. Это новое блюдо, но его все заказывают! Настоящий деликатес!
На грудном табло робота‑кольпортера высветилась цена: 54 талера. Ну ни хрена себе, ужаснулся я, но виду не подал.
– Мне, пожалуй, лучше хвост… тюлений… с кровью, – распорядился я. – Так скатов ненавижу… мне даже жрать их противно!
– Полностью с вами согласен, сениор. Полностью с вами согласен. – Робот укатил на кухню.
Недоступная, неласковая Аля Лаура… усатый танкист… какое это, черт возьми, мучение – подозревать себя влюбленным!
«Ну и пусть катится вместе со своим сквад‑мастером! Да хоть седжимен‑мастером! К черту вообще эту любовь! Какая любовь, когда каждую секунду тебя могут распылить десять тысяч полноценных раз?» – вот что я подумал вслед за этим.
Я нахмурился, отставил пустой бокал и повернул свой столик на девяносто градусов. Панель автомата «Шикарный выбор!», в простонародье звавшегося «сутенером», пришлась вровень с моим животом.
Сенсоры автомата тут же отреагировали на мой потный палец, подернутый коричневой патиной сигаретного дегтя.
– Доброго времени суток! Лучшие девочки Марса приветствуют вас! – начал свой конферанс электрический сутенер.
– Здоров, – отвечал я, вставляя свою кредитку в бабкоприемник.
– Мы рады, дорогой господин Серж ван Гримм, что вы предпочли нашу систему…
– Послушай, давай ближе к делу, – перебил его я.
– Как скажете, уважаемый господин Серж. Раса?
– Террастрал. Субраса: неколониальная европеоидная.
– Цвет волос? Глаз? Кожи?
– Не блондинка. Не голубые. Не бело‑розовая.
– Возраст?
– До двадцати.
– Костюм? Макияж? Стиль?
– Лишь бы не военный и не медицинский…
Я был пьян. И потому не сразу сообразил, что все приметы соблазнительной представительницы расы Т, мною названные, были названы по принципу «полная противоположность доктора Али Лауры Оман»…
Мой электронный сутенер клялся, что не пройдет и пяти минут, как в баре «У Кролика» появится моя девушка. .
Увы, я знал цену этим клятвам. Мой опыт свидетельствовал, что я вполне успею усвоить шмат тюленьего хвоста, а может, и еще пару фирменных блюд, прежде чем появится моя «единственная».
Я не ошибся.
Сытый и немного протрезвевший, я вот уже десять минут стоял у аквариума с крупными акулами, который был главным украшением танцбара. Собственно, на крыше этого аквариума, куда вели хрупкие с виду лесенки из стекла, и происходили по ночам танцы‑зажиманцы.
Рядом со мной развлекалась компания подвыпивших и не на шутку сексуально озабоченных курсантов‑летчиков? Они каламбурили, тыкали пальцами в стекло аквариума, громко восхищались хищными тварями и цеплялись ко всему, что движется…
– Эй, зайка, присоединяйся! Не хочешь? Ну, дело твое…
Пустая трата времени!
По собственному опыту я знал, что любителям дармовщины, то есть любовных экспромтов, «У Кролика» делать нечего. Ведь с первого взгляда ясно, что все особы женского пола в прямой видимости от тебя либо на работе, либо ангажированы кем‑то пошустрей да побогаче, либо просто виртуальные трансвестаи: мужики в голографическом женском обличье.
Последних, кстати, я узнавал с одного беглого взгляда. По избыточным габаритам.
Самый заводной курсант стал вызывающе громко клеиться к менеджеру зала – высокой спортивной брюнетке в красной с золотом униформе. Зайка вежливо отбрехивалась. Я отвернулся – уж лучше смотреть на акул.
Со времени работы на подводке я терпеть не мог акул, чья тупость может конкурировать разве только с их прожорливостью. Но хозяин бара, худощавый патлатый веганец по имени Пепикс с методично продырявленными по тамошней моде бровями, как и все представители его расы, считал акулу символом великодушия и благородства.
Я так засмотрелся на аквариум, набитый зубастым великодушием, что даже не заметил, как появилась она.
– Господин ван Гримм? – пропел за моим плечом мелодичный женский голосок.
Я обернулся. Передо мной стояла девушка приблизительно моего роста, одетая по моде конца прошлого века: тяжелое, с турнюром, приталенное платье из поляризованной серебристой ткани и высокий стоячий воротник, стилизованный под стеклокружево. Шею красотки обвивала змейка из черного металла, хвост которой уходил вверх, к скуле, имитируя древний кронштейн с микрофоном. Волосы ее переливались всеми оттенками рыжего.
Несмотря на затейность костюма, лицо у девчонки было простоватым и вовсе не порочным. Откровенно говоря, я впервые видел проститутку с такими ясными, детскими глазами. На вид ей никак нельзя было дать больше восемнадцати, хотя с нынешними технологиями ей могло быть хоть шестьдесят. «Плати и молодей!» – как поется в рекламном ариозо одной молодильной компании…
– Привет, – улыбнулся я. Девчонка мне сразу понравилась. – Ну и вырядилась!
– Господин ван Гримм, вы же сами сказали, что стиль не имеет значения, – смутилась девушка.
«Значит, точно недавно в бизнесе! – отметил я. – Опытная проститутка даже разыграть смущение обычно ленится».
– Знаешь, зови меня лучше Серж, – попросил я. От «ван Гримма» на меня пахнуло родной казармой. Кровью. Кошмаром Копей.
– А я – Джонни, – представилась она.
– Неплохо. А почему имя мужское?
– Меня родители так в детстве называли, пока не погибли. Я привыкла. Даже после операции решила имя не менять.
«Значит, снова трансгендер», – сокрушенно вздохнул я.
Я, конечно, знал, что вот уже триста лет медицина позволяет осуществлять полноценную смену пола, вплоть до нормальной репродуктивной функции. И все‑таки первые десять минут в компании трансгендерной девушки, да и трансгендерного юноши я всегда чувствую себя немного не в своей тарелке. Это потом привыкаешь и все как всегда.
«А что, если и Аля Лаура трансгендерная?» – некстати подумал я. Но тут же отогнал эту мысль прочь. Мне почему‑то до смерти хотелось верить, что Аля Лаура настоящая, самая обыкновенная девушка.
– Ну что, пойдем ко мне? – предложила Джонни.
– Куда нам торопиться? Вся ночь впереди, – возразил я.
Мне нравилась Джонни. Но заниматься любовью с совершенно незнакомым человеком мне не нравилось совершенно.
– Как хочешь… – пожала плечами девушка и залилась румянцем.
Я предложил ей выпить за знакомство. Она согласилась. Я направился к ближайшему роботу‑кольпортеру, оставив Джонни возле аквариума.
В тот вечер мне не хватило сообразительности просчитать, что будет дальше. Уже возвращаясь к акульему аквариуму с двумя невыливашками «Простофили» (сливки с крыжовниковым ликером и белым тмином), я заметил, что мою Джонни обступили те самые курсанты. Их было трое.
– Зай, ну зай, ты посмотри, с кем ты связалась! Или ты по нашивкам нормального мужика от дегенерата отличить не можешь? – гнусил, изображая тертого сердцееда, самый рослый летчик, обладатель классического
марсианского загара. – Тебе не стыдно вообще крутить с пехотинцами? Туда же приличный мужик не пойдет,
там одни педики. Нравится им вся эта дружба мужская, братство штурмовое, туды‑сюды. Не знаешь, что ли?
Все трое курсантов одобрительно заржали. Видимо, мысль показалась им выдающейся.
Джонни стушевалась и вжалась спиной в аквариум. Ей хватало благоразумия не отвечать. Как и все девушки по вызову, она панически боялась неприятностей.
– Да ты вообще знаешь, лапка, зачем Содружеству нужна пехота? – подхватил второй курсант, с густыми каштановыми бакенбардами, щегольски заплетенными в косички. – Чтобы на боевых роботах экономить!
Еще один взрыв смеха, в котором выделялось высо кое евнуховидное хихикание третьего курсанта, тихони. Мой взгляд повстречался с затравленным взглядом Джонни.
– Зай, пойдем лучше с нами, пока твой хахаль не вернулся. Мы тебя угостим по‑человечески! Узнаешь вообще, что почем! А ему, если будет вякать, коробку звездюлей распечатаем – и всех делов!
Рослый уперся кулаком в стекло аквариума и интимно навис над моей Джонни, дыша ей в лицо перегаром. Весь его вид должен был, по его мнению, выражать доверительность и готовность к любви и дружбе.
И вот тут я не выдержал. Наверное, просто лопнула струна, до предела натянутая еще на Глокке. А может, в «Черный сплин» робот‑бармен намешал вдвое больше водки, чем всегда.
Я осторожно поставил бокалы на пустующий столик и решительным шагом направился к акулам.
– Джонни, отойди, – сказал я.
– Это еще почему? – вскинулся рослый.
– Потому что перпендикуляр!
Вместе с этими словами я всадил свой локоть в грудь тихоне.
Удар был таким мощным и неожиданным, что тихоня не успел ни закрыться, ни уйти. Громко крякнув, он потерял равновесие и завалился на спину, грохнувшись затылком об пол. К счастью для него, здесь имелось квазикаучуковое покрытие: драки «У Кролика» тоже были обычным делом.
Когда первый шок прошел, усатый курсант попробовал провести прямой удар на поражение. Его увесистый кулачище ринулся в сторону моего многострадального носа, но не тут‑то было! Не знаю, чему там учат этих летчиков в секции физической подготовки, но нас, пехоту, ту самую, благодаря которой Содружество, не исключено, действительно экономит на боевых роботах, учили закрываться и бить на опережение.
Мне хватило доли секунды, чтобы сориентироваться и уклониться. Спустя еще одну долю секунды я провел свой коронный апперкот из полуприседа, одновременно выключая рослого товарища усатого ударом армейского ботинка (а весит солдатская обувка будь здоров!) в подколенную чашечку.
Джонни, к моему удивлению, и не подумала спасаться бегством. Не успел я как следует сунуть самому языкастому летчику в челюсть, а она уже лупила красавчика с бакенбардами, предпринимавшего попытки встать и продолжить, своими жеманными кулачками по темени, без стеснения помогая себе коленом.
Вспышка моей ярости была такой мощной, что я и не думал останавливаться на достигнутом. Бог знает, чем бы это все кончилось, если бы в конце зала, там, где светил зеленым неоном служебный вход на кухню, не появилась пара охранников с электрошокерами. Лица у них были будничными и озабоченными, как у всех, кому остохренела собственная работа.
Я помнил, что одного из них – чернокожего – зовут Pop.
Рop был из тех парней, с которыми лучше не иметь общих тем для разговора. Болтали, что однажды левым прямым он уложил на одной из охотничьих планет Меча Ориона тамошнего носорога‑зомби…
Мысленно оценив расстояние, отделявшее нас с Джонни от приближающихся укротителей носорогов, и, соответственно, время, которым мы располагаем для бегства, я все‑таки пошел на поводу у собственного безумия и что было дури поддал ногой по ребрам харкающему кровью обладателю шикарных бакенбард.
– Это тебе от пехоты, – прошипел я и, крепко схватив Джонни за руку, потащил девчонку к выходу.
– Ничего квартирка! – сказал я, когда элеватор довез нас до пятьдесят четвертого этажа и растворившиеся двери привели нас прямо в жилище Джонни.
– Да уж, ничего, – грустно вздохнула девушка. – Ползарплаты. А без Лейлы я вообще не знаю, что делала бы…
– Кто такая Лейла? – Почему‑то я подумал, что так зовут какую‑нибудь морскую свинку или киберкошечку. – Лейла Кахтан – моя подруга. И компаньонка, – пояснила Джонни, элегантно сбрасывая кружевную накидку со своих правильно оголенных плеч.
«Компаньонка – это значит тоже проститутка», – перевел для себя я.
– Она что, живет с тобой?
– Уже давно. Мы вместе платим за квартиру. Сейчас она на работе. Придет ночью и ляжет спать. К ней домой не так часто клиенты приходят, ей на работе бананов хватает, так что ты не волнуйся. Она работает в Институте Здоровья.
– А‑а, понятно, – улыбнулся я.
«Институтами Здоровья» церемонно именовались заведения для тех, кто стеснялся использовать систему «Шикарный выбор!» и ей подобные. Бордели для пай‑мальчиков вроде Спайка, которые любят, чтобы минет именовался «оральным массажем».
Вдруг мы с Джонни, не сговариваясь, почувствовали неловкость. Ну, я‑то понятно. При всем напускном плейбойстве бабник из меня, откровенно говоря, тот еще. В смысле, я слишком переменчивый бабник – в последний момент девушка может мне попросту разонравиться. Да и потом, все эти мои поиски «ее», «единственной». А вот что с Джонни, черт возьми?
Она стояла передо мной и хлопала своими гигантскими, как крылья бражника, ресницами. Сама растерянность пополам с невинностью.
– Послушай, я у тебя что, первый в жизни клиент? – попробовал пошутить я.
– Второй, – проблеяла Джонни и опустила глаза.
Моя челюсть" отвисл а едва ли не до носков ботинок.
Я, конечно, догадывался, что она в этом бизнесе новичок. Но чтобы до такой степени…
– Может, еще выпьем? – предложила Джонни дрожащим голосом.
– В меня уже не лезет, – признался я. – Лучше скажи, чем ты раньше занималась?
– Танцевала в одном заведении, недалеко от «Кролика».
– В «Русском балете» или, может, в «Макарре»? – Мне ужасно хотелось показать ей, что я знаю Анаграву и кое‑что петрю в искусстве.
– Да нет… Если бы в «Русском балете»! Я была Леди Холод в «Сиреневой Осени».
– Там, где нон‑стоп‑стриптиз?
– Ну да. После операции я была настолько влюблена в свое тело, что мне хотелось показать всем, какое оно роскошное! Говорили, что я делала неплохие сборы. А потом меня из «Осени» выперли – две недели назад.
– Плохо танцевала?
– Что‑то вроде того. Наш менеджер сказал, что мой образ, Леди Холод, вышел из моды. Дескать, отпускникам из действующей армии нужно что‑нибудь погорячее.
Мы начали ставить номер «Протуберанцы Победы». Ну, там все голые и мотают оранжевыми шарфами – такой вот номер. Но какие‑то старые крысы из Комитета Солдатских Сестренок написали в мэрию, что, дескать, шлюхи из «Осени» взялись порочить своими непристойными телодвижениями славный символ Победы… Короче, какая разница. Главное, что выперли.
Лицо у Джонни было таким тоскливым, что я с ужасом осознал: если мы продолжим вести этот безрадостный разговор, через пять минут я начну рассказывать ей про аварийный контур, про погибший взвод, про то, как всерьез намеревался съесть лейтенанта Хопкинса. То есть заниматься тем, что культурные люди называют «распахнуть душу», а в нашей грубой учебке звали «жопорванством». И тогда проблема приятного досуга окончательно отступит на второй план…
– Может, станцуешь для меня? – предложил я.
– А что, это идея! – оживилась Джонни.
Еще две минуты она с прытью бешеного кенгуру носилась по гостиной, постреливая по сторонам двумя пультами дистанционного управления, как Ковбой Мальборо кольтами «Майкрософт» в знаменитой рекламной адвентюре колониального жидкострельного оружия.
Забилась в угол стайка перепуганных кресел. В центр гостиной выбрался коктейль‑столик, который до этого прятался где‑то в стенной нише.
Выбрались из подполья приземистые ночные торшеры.
Исчез видеокуб.
Наконец, панель верхнего света погасла. Лишь три ночника флюоресцировали на полу, словно гнилушки девственного тропического леса…
Воздух наполнился очень необычной ритмической музыкой и приятным цветочным ароматом. Я откинулся на рыхлую спинку дивана с водоиодогревом, плеснул себе джина с тоником и приготовился внимать.
А внимать было чему.
Джонни, которая выпорхнула из двери в противоположной стене гостиной, была совсем не той девушкой, которую я встретил какой‑то час назад в баре «У Кролика». Я был готов поклясться в том, что она – другая. Хотя умом вроде бы осознавал, что это все та же Джонни…
Перевоплощение было полным.
На ней больше не было того серебристого ретро‑платья, в котором я увидел ее возле аквариума с акулами. На ней вообще ничего не было, кроме ажурного лифчика, не закрывающего ровным счетом ничего важного, и таких же условных трусиков. Сквозь слабо флюоресцирующее кружево пробивались аккуратные черные кудряшки.
На руках и ногах у Джонни сверкало не менее трех дюжин браслетов из многоцветного электростекла.
Браслеты тихонько звенели, сообразуясь с пластикой ее движений. И от этого волшебного звона на душе становилось покойно и весело. В какой‑то момент мне даже показалось, что меня настигает упущенный «кроликовый бум‑м‑м»!
Впрочем, как выяснилось довольно скоро, то, что я считал «кроликовым бум‑м‑мом», было лишь жалким подобием того подъема, который удалось вызвать в моей душе Джонни с ее танцами, с ее бескорыстной, избыточной нежностью.
Но главное – это не костюм с аксессуарами. И даже не тело, которое у Джонни было воистину восхитительным: стройные, сильные ноги балерины, прямой без жиринки живот, прелестные длинные руки. Главным было выражение ее лица.
Это лицо принадлежало существу, не способному дарить любовь и наслаждение. То была маска легендарной Леди Холод.
Надменные, высокие скобы бровей. Правильные, плотно сжатые губы, покрытые лазурно‑голубой помадой. Прямой, тонкий нос с эстетично вздымающимися ноздрями. Первозданная дикость овала лица. Ни кровинки на щеках и прямой, сияющий взгляд бездонных глаз, лучащихся силой и превосходством.
Позднее я понял, что выражение лица Леди Холод было удивительно похоже на то общее впечатление, которое произвел на меня кроверн, встреченный в Копях Даунинга, но как бы взятое со знаком плюс.
Трудно это передать на словах…
И трудно, практически невозможно было рассчитывать на любовь этого небесного– существа!
– Джонни, ты гений? – воскликнул я и зааплодировал. Восхищение из меня так и перло.
Но Джонни сделала вид, что не услышала. Не обратила ни малейшего внимания!
Каждое движение ее глаз, её рук, ее торса, казалось, источало надменное презрение ко всему, что не является ее совершенным телом. Что ей было до моего энтузиазма!
Ритмично покачивая бедрами в такт музыке, Джонни начала по одному снимать браслеты со своей правой руки и при каждом музыкальном акценте грациозно швырять их на кресло.
Я уже настроился на любование немыслимым изяществом ее движений, как вдруг она, не сняв и половины браслетов, повернулась ко мне спиной и, воспользовавшись низеньким коктейль‑столиком в качестве подставки… сделала самое настоящее сальто через голову!
Конечно же на Марсе сила тяжести несколько меньше, чем на Земле или на каком‑нибудь мерзком Глокке. Чтобы сделать сальто на Марсе, вовсе не нужно быть профессиональным акробатом. И все равно я был вне себя от переполнявшего меня восторга!
Джонни приземлилась на обе ноги так легко и так чисто, что мне ничего не оставалось, как снова зааплодировать. Но Джонни не удостоила меня даже кивком. Даже улыбкой!
Музыка стала другой. Теперь ритм был более настойчивым, внятным, напористым. Мелодия, уже давно норовившая развалиться на три самостоятельных голоса, наконец‑то состоялась как трио.
Самым обольстительным образом прокрутившись в фуэте, Джонни завела руки за спину. Клацнув застежкой, ее расшитый стеклярусом лифчик полетел на пол. Зрелище было таким эффектным и, как ни странно, неожиданным, что я невольно ахнул.
Грудь у Джонни была по‑настоящему, без всяких там риторических фигур, великолепна – она была невелика, упруга, соблазнительна. Напрягшиеся от столкновения с прохладным воздухом гостиной соски самой правильной, самой эталонной земной формы смотрели на меня, обещая невесть какие райские наслаждения. Лицо Джонни при этом оставалось таким же бесстрастным, таким же высокомерным. От этого контраста на душе у меня стало теплеть с третьей световой скоростью…
Не отрывая взгляда от танцующей Джонни, я залпом опрокинул свой бокал джина и вдруг со всей очевидностью осознал, что так сильно и так безыскусно я не хотел ни одной женщины в своей жизни. На какую‑то секунду мне даже показалось, что за один час любви с Леди Холод я готов заплатить своей драгоценной жизнью!
А когда она сбросила трусики, я, честно выслушав мольбы своей изнуренной плоти, решил воззвать к милосердию танцовщицы. Ибо был уверен, что не дотерплю до конца этого сумасшедшего представления.
– Пожалуйста, милая, самая милая Джонни, подойди, пожалуйста, ко мне, – попросил я негромко. Невесть откуда взявшаяся хрипотца в моем голосе сообщила моей мольбе элемент трагизма.
И Джонни вняла моим мольбам. Спустя минуту она уже сидела у меня, на коленях, пытливо заглядывая в мои глаза.
– Что‑то не так? – спрашивала она, снова превратившись в перепуганную пичугу. – Тебе надоело?
– Не в том дело… Ты не понимаешь, – невпопад ответил я и впился в ее лазурные, безвкусные губы со всей
ненасытностью человека, никогда не знавшего подлинной взаимности.
От дикого, нечеловеческого желания у меня в буквальном смысле помутился рассудок. В том смысле, что в голову мне стали приходить самые разные, сумасшедшие идеи насчет нас с Джонни (признаться, в тот миг я додумался чуть ли не до свадьбы!).
И все‑таки какая‑то часть меня оставалась совершенно трезвомысленной. И эта часть диктовала мне, что именно следует делать, чтобы и Джонни не упустила своего клинышка от сладкого пирога наслаждения. Теперь я был уверен: Джонни не из тех девушек, которым все равно, чем именно все оканчивается.
Я покрыл медленными горячими поцелуями надменные глаза Леди Холод, ее белый висок, на котором, в унисон моему дыханию, играла шальная черная прядка, ее идеально красивую шею, оформленную танцами и молодостью, ее разлетные ключицы и ее грудь, которую хотелось обессмертить любым доступным образом – от сонетов до голографической копии, – и честно попросил Джонни помочь мне с комбинезоном.
Ласковая, такая ласковая Джонни в два счета избавила меня от одежды. Прикосновение ее рук было таким шелковым, что у меня сразу же пересохло во рту.
Притворно ойкнув при столкновении с самым бдительным выступом моего тела, Джонни снова залезла мне на руки и прильнула ко мне доверчиво и безгрешно, как умеют только дети.
Желание покатилось по моему позвоночнику сверху вниз, словно охваченный сиянием звездолет по разгонному треку. Я чувствовал: если я тотчас же не решусь на экстренную интервенцию, еще некоторое время решаться на нее мне будет незачем.
К счастью, мои план пришелся по душе Джонни. Она легла на бок, по‑балетному восставив в потолок вытянутую в носке ножку, и жестом пригласила меня последовать природе.
Когда я вошел в нее, окружающий мир окончательно обессмыслился. Оставалась только Джонни, Леди Холод, чей лед хотелось растопить своим судорожным дыханием. Самая лучшая девушка Пространства. И даже о существовании Али Лауры мне в тот миг помнить не хотелось…
* * *
Моя голова гудела так, что можно было заподозрить, что там началась цепная реакция саморазрушения. Мучительно медленно я открыл глаза.
Небольшая чужая комната. Через звездчатые жалюзи просачиваются крохи нового дня. «Это комната Джонни», – вспомнил я.
Джонни рядом со мной не было. «Может, завтрак соображает?» – предположил я и осмотрелся.
Мой комбинезон, мои ботинки – валяются на полу. Там же двумя замершими черными лягушками сидят мои носки с антигрибковым эффектом.
На тумбочке рядом с моим правым плечом – два бокала грушевидной формы с недопитым молочным коктейлем. Мы с Джонни принялись за коктейль, когда начало светать, но почему‑то не допили. То есть я знал, почему именно мы не допили…
– Послушай, солнышко, – сказал я, прихлебывая из своей «груши». – У меня к тебе предложение.
– Умгу? – Джонни подняла на меня глаза. С жадностью ручного зверька она поглощала вязкую, холодную молочную смесь. Небось проголодалась – шутка ли, заниматься любовью три часа подряд!
– Ты не будешь против, если я куплю тебя на ближайшие пять ночей?
Джонни закашлялась – от моих предложений бедняжка, кажется, поперхнулась.
– Нет, если ты против, я не буду настаивать…
– Я не против… – ответила Джонни, тяжело дыша. – Я даже очень за. Но…
– Что «но»?
– Но я подписала контракт с системой…
– С «Шикарным выбором», что ли?
– Ну да.
– И что из этого?
– А то, что это будет тебе дорого стоить. Ты же знаешь, какие это жулики! Понимаешь, я не могу не ходить на работу, если ты имеешь в виду, что заплатишь на мой персональный счет. Короче говоря, это выйдет тебе гораздо дороже, чем брать разных девушек на каждую из этих пяти ночей… Да и потом, разве тебе не хочется познакомиться с другими? У нас в системе работают такие крали, что у мужчин пальцы на ногах немеют… Да и у меня, признаться… – Дженни засмущалась.
– Совершенно не хочу ни с кем знакомиться! Пусть пальцы на ногах немеют без меня. Поверь, проблема накопления сексуального опыта у меня в прошлом.
– Это я заметила, – хохотнула Джонни.
– А деньги – плевать на них! Куда мне, живущему за казенный счет, девать свое жалованье? Маме посылать? Так она получает за неделю больше, чем я за год. Но главное, если завтра меня убьют, куда, спрашивается…
– Не надо, пожалуйста. Не надо про такие веши.
– Хорошо. Допустим, меня не убьют. Допустим, я бессмертный. Значит, считай, что у меня такая блажь – провести с тобой эти пять дней! Согласна?
– Но это же будет… больше тысячи трехсот талеров!
Вот тут‑то я и призадумался. Конечно, еще тысяча у меня на счету оставалась. Но если к этому прибавить расходы на отель, то получалось, что никакой подводной охоты в обществе Джонни, которую я замыслил буквально только что, но уже успел в свою придумку влюбиться, мне не видать как собственных ушей…
Я поделился своими соображениями с Джонни. Но она лишь азартно махнула рукой.
– Ерунда! Мы сделаем вот как. Сейчас ты свяжешься с отелем. – расплатишься за эти сутки и скажешь, что‑бы они привезли твои вещи сюда. А жить пока будешь у меня. Тогда и на озера съездить нам денег хватит. – Джонни казалась очень серьезной.
Правда, белесые усики, которые остались на ее губах После молочного коктейля, придавали этой серьезности налет пикантного комизма.
– А Лейла? – спросил я.
– А что Лейла… У нее своя жизнь, у меня – своя.
– А ее клиенты?
– Не волнуйся. У нее комната с тотальной шумопоглощающей системой.
– А у тебя?
– А у меня – нет. Дорого это, понимаешь?
Я кивнул. В целом предложение Джонни приходилось признать, многообещающим.
Я вскочил с кровати в чем был и, нашарив в кармане кредитку, направился к панели коммунальной связи, что была рядом со входом в комнату загадочной Лейлы.
Не успел я произвести все необходимые формальности вроде проведения платежа и ругани с менеджером этажа из «Счастливчика» (он считал, что доставка моих вещей должна осуществляться за мои деньги, козел несчастный), как почувствовал, что Джонни тихо подкралась ко мне сзади и, положив руки мне на плечи, призывно целует меня в основание шеи.
Быстрые пальцы моей мимолетной возлюбленной побежали по моей груди вниз, на живот, и ласковым арпеджио понеслись еще ниже, вызывая во мне новый прилив желания…
…Я снова закрыл глаза. Мне не хотелось расставаться с собственными воспоминаниями – наверное, у каждого человека в жизни бывают такие моменты.
Во второй раз я проснулся от смутного осознания того, что в соседней комнате разговаривают два человека. Мужчина и женщина.
Речь мужчины была несколько натужной, а интонации выдавали в нем, насколько я в этом разбирался, немолодого, хорошо образованного центаврианца. Речь женщины, напротив, была быстрой, хаотической и немного развязной.
Говорила не Джонни. А кто? Лейла? А если не Лейла?
Помимо воли я прислушался.
– Даже не понимаю, чего ты лезешь в бутылку. Чего ты надулся? Двое рядовых второго класса, один младший мастер, два лейтенанта и даже один флэг‑лейтенант! Ты чего? По‑моему, неплохой улов, – говорила женщина. Голос ее был недовольным.
– Этот улов я назвал бы неплохим еще неделю назад. Но теперь я попросил бы вас, госпожа Лейла удвоить темпы.
– А деньги? Сначала удвой деньги, а потом будешь требовать темпы!
– Смею вам напомнить, госпожа Лейла, что вами еще не произведен полный расчет по заключенному ранее договору. Таким образом, если перейти на язык, более понятный особам вашего склада личности, вы еще не отработали то, что я вам давал.
– А когда отработаю – удвоишь?
– Тогда мы, возможно, и пойдем на пересмотр вашего контракта, – заключил центаврианец.
– Подумаешь, какой важный, – буркнула женщина себе под нос, я едва расслышал.
– А сейчас мне нужно спешить, госпожа Лейла. Поэтому я хотел бы поскорее получить контейнер.
– Сейчас принесу.
Женщина зашаркала домашними тапочками в направлении дальней комнаты. Задержалась там на минуту и снова вернулась в крохотную прихожую.
– Вот, – сказала женщина.
Несколько мелодичных нот возвестили, видимо, открытие контейнера. Некоторое время оба молчали. Надо думать, центаврианец изучал принесенное.
– Что ж. Действительно неплохо, – заключил цетаврианец, и контейнер, промурлыкав свою ключ‑мелодию, захлопнулся. – На будущее хотел бы дать вам, госпожа Лейла, один совет: забудьте о рядовых, младших мастерах и флаинг‑офицерах. Сосредоточьтесь на рыбке покрупнее.
– Будто это от меня зависит, – процедила женщина.
– Всего доброго. До встречи через четыре дня.
Я слышал, как за центаврианцем закрылись двери элеватора.
Не будучи суперстеснительным, я тем не менее не любил неловких положений. А положение, в которым оказался я в квартире Джонни, было как раз из таких.
Эта мерзавка бросила меня один на один с не очень‑то любезной Лейлой, даже не потрудившись сказать ей, что в квартире дрыхнет гость!
Ведь наверняка, если бы Лейла знала, что в квартире посторонний, она разговаривала бы со своим сутенером (а тогда я почему‑то решил, что центаврианец – ее сутенер) не в гостиной, а в своей комнате с тотальным шумопоглощением! Ведь должно же это шумопоглощение, в конце концов, окупаться? Конечно, из этого разговора я ни хрена не понял, поскольку был уверен, что понимать там в принципе нечего. Но мне было неловко ощущать себя бессовестным соглядатаем!
Вдобавок мне нестерпимо хотелось в туалет…
И тогда я решил встретить грозу в лоб.
Я встал с кровати, быстро натянул свои трусы армейского фасона и, изобразив немыслимую сонливость, приоткрыл дверь и вышел в гостиную. В гигиеническом отсеке горел не погашенный Лейлой свет.
– Эй, – неуверенно сказал я. – Есть кто?
Не успел я как следует оглядеться, как ощутил своим коротко стриженным затылком ледяное жерло парализатора.
«Ничего себе – оперативность!» – подумал я.
– Что ты здесь делаешь, мудила? – спросил женский голос у меня за спиной.
Я догадывался, как именно следует уворачиваться от парализатора, зажатого в хрупкой женской руке. И конечно, мог обратить ситуацию в свою пользу – да так, чтобы девчонка и пискнуть не успела.
Но поступать подобным образом мне совершенно не хотелось. Поскольку это значило нажить в лице Лейлы непримиримого врага. А ведь мне предстояло проторчать с ней под одной крышей несколько дней!
– Послушайте, вы Лейла? – робко начал я.
– Ну.
– Тогда я Серж.
– Ну?
– Я друг Джонни.
– И что с того? Что ты делаешь в моем доме? – начала выходить из себя Лейла.
«Еще активирует ненароком, чисто от раздражения», – с опаской подумал я.
– Дорогая Лейла…
– Я тебе не «дорогая»! – мрачно отрезала она.
– Хорошо… Уважаемая Лейла! Я купил… то есть заказал Джонни на пять дней. Но так как у меня не очень много денег, Джонни разрешила мне пока пожить у нее…
– А у меня эта сучка спросила – не возражаю ли я, что какой‑то мудак будет жить у меня?! – ехидно осведомилась Лейла. Парализатор от моего затылка она, однако, не убирала.
Я с трудом подыскивал слова, но они все словно куда‑то разбежались.
К счастью, в эту секунду двери элеватора отворились и в квартиру вошла Джонни – черные очки, белое платье, флюоресцирующие сапожки на немыслимой платформе… В руках у ее была прозрачная коробка с мега‑пиццей «Съедобный остров».
При виде полуодетой Лейлы, наводящей парализатор на полуодетого меня, она отчаянно всплеснула руками. Мегапицца выскользнула у нее из рук и увесисто брякнулась на пол. На моем предплечье нарисовались особенно дальнобойные брызги майонеза.
– Всем привет. Что здесь происходит?
* * *
Мы сидели в центре гостиной и пожирали «Съедобный остров», на котором «росли» марсианские овощи. В сьДжых озерах острова водились продукты марсианского рыбоводства: тушеные осьминоги, жареные рапаны, сладкие актиний. Все это было залито сверху сливовым кетчупом и майонезом, заплавлено чедером и засыпано укропом. В общем, пицца как пицца. Разве что, как и многое на Марсе, слегка пересоленная.
Когда‑то, еще в учебке, один яйцеголовый капрал объяснял нам, что от различных геоклиматических условий у людей на разных планетах слегка мутируют вкусовые рецепторы. Неудивительно, говорил капрал, что на Марсе народ обожает соленое, на Центавре – горькое, а, допустим, веганцы поведены на пряном и сладком.
– По‑моему, вкусно, – сказал я, заглатывая щедро перченный кусок ветчины.
– Умгу, – ответили хором Лейла и Джонни, активно двигая челюстями.
Разговор в общем‑то не клеился.
Лейла вроде бы сменила гнев на милость. Правда, для этого мне пришлось разыграть целую сцену, из которой явствовало, что проснулся я уже после того, как центаврианец убрался со своим контейнером.
Тогда я понятия не имел, почему для нее так важно знать, спал я или нет. Но заметил, что, как только мне удалось ее убедить, она сразу же повеселела. Впрочем, хоть Лейла больше и не злилась, а разговорчивей от этого не стала.
Джонни тоже молчала. Кажется, ночь любви ее совершенно обессилила.
Кэб, который мы заказали для поездки на озера Галея, должен был прибыть через полчаса. Конечно, можно было добраться и более дешевым способом – на надземке, в общем вагоне, на чем настаивала рачительная Джонни. Но я стоял на своем: гулять так гулять!
И потом, тоже мне удовольствие! Четыре часа страдать тошнотой в обществе туристических групп, состоящих сплошь из пенсионеров и школьников, интересующихся жидкой фауной родной планеты!
Вещи были собраны. Пицца – съедена. Все вопросы – обсуждены. Делать совершенно нечего. Поэтому за мою идею попялиться в видеокуб все ухватились как за спасительную соломинку.
Лейла по‑разбойничьи свистнула в два пальца. Повинуясь ее зову, из‑под потолка выехал кронштейн с лучшим другом всякой гуманоидной семьи – видеокубиком. Повернувшись к каждому из нас одним из своих экранов, видеокуб застыл, ожидая дальнейших указаний. Я деловито напялил наушники. Моему примеру последовали Лейла и Джонни.
Единодушия во вкусах не намечалось, и каждый из нас по‑честному решил смотреть свое.
Простодушная Джонни остановилась на семнадцатом марсианском канале. Там давали земной фильм «На космических пастбищах». Фильм был таким старым, что даже мой дед, когда я был маленький, иначе как барахлом его не величал. Но какое‑то обаяние в нем все‑таки было. Иначе с чего бы я сам смотрел его дважды? Может быть, мне просто нравились романтические истории? Вот чего‑чего, а романтики пополам с пафосом Раннего Освоения там хватало…
Планетка Бонн близ Гамма Ориона. Заливные луга, деревни колонистов, обшарпанный порт с надписями на староанглийском. Мордатый ковбой по имени Бак Стэнли влюбляется в грудастую блондинку по имени Джейн Малинофски, которая живет на соседней ферме.
Бак желает жениться на Джейн. Но у той уже есть муж – старый отвратительный капитан местных Сил Самообороны Рэд Малинофски. Разумеется, импотент, не дающий девчонке развода. Прознав о наличии у себя ветвистых рогов, бедняга Рэд, используя служебное положение, подставляет молодчину Бака под срочную мобилизацию, и того забривают на передовую, в батальон смертников…
Короче говоря, в конце фильма целый и невредимый, накачавший невероятные бицепсы Бак Стэнли возвращается на родные пастбища. Не беда, что вместо ноги у него биопротез, а полбашки заменил дешевый имплант‑суфлер. Главное, что он стал патриотом, полон решимости убить Рэда и жениться на Джейн…
Лицо у Джонни было очень сосредоточенным. Я подозревал, что она не в первый раз сострадает несчастным влюбленным из «Космических пастбищ».
Лейла смотрела викторину «Будь проще!». Чен Молчун наверняка сказал бы, что суть викторины состоит в выяснении пределов человеческой тупости.
Ведущий, квазигуманоид и всегалактический любимец Жо‑Жо, обладатель огромной лысой балды и узких пупырчатых ущей, задавал тройке соревнующихся вопросы, а те должны были выдавать ответы. Каждый из вопросов стоил сколько‑то там талеров.
Вопросы были очень тупыми, наподобие «Сколько ног у собаки?». Вопросы были такими, на какие среднестатистический гражданин Содружества просто не мог не ответить. А вот участники викторины – могли.
Для передачи нарочно отбирались самые тупые представители сапиенсов (клинических олигофренов, правда, не брали; как и пресловутых эсперов, хотя кто их видел?). При этом денежные призы были впечатляюще большими. Таким образом, тупицы были вынуждены работать на пределе своих умственных способностей. Они все время хмурили брови, выдвигали версии, пыхтели и советовались друг с другом, что видимо, обеспечивало зрителям дополнительную порцию удовольствия.
В викторине «Будь проще!», в отличие от остальных викторин, зрители получали удовольствие не от созерцания того, кто и как на какой вопрос ответил. А от созерцания того, кто и как на какой вопрос не ответил.
«Будь проще!» стояла в Топ‑10 самых популярных передач Содружества. Почему людям так нравится смотреть на тупиц?
Лейла быстро включилась в действо на экране – на ее лице расцвела очень девчоночья улыбка. То и дело она азартно хлопала себя ладонями по бедрам и хихикала. А иногда она не выдерживала и кричала нам:
– Эй, знаете, тут только что один не мог сказать, на какой планете расположен Атлантический океан!
– Атлантический океан? – наморщила лобик Джонни.
– Ну да! – ликовала Лейла. – А ведь любому дегенерату ясно, что на Венере!
Я лично смотрел канал нон‑стоп‑новостей. Поначалу сенсациями вроде бы и не пахло.
«На встрече, посвященной памяти жертв Освоения, лидеры Содружества и представители колониальных властей приняли коммюнике…»
Скучно. Терпеть не могу внутриполитическую болтовню.
«Всегалактический центр фундаментальных исследований выдвинул политически актуальную теорию, объясняющую происхождение шарового звездного скопления Геркулеса…»
Если бы я послушал маму и папу и пошел после школы учиться, мне, наверное, было бы ужасно интересно знать, что там за теория и как она связана с происками скатов, а так…
«На Ганимеде испытан новый вид бактериологического оружия, который, как сробщили нам в медиацентре Объединенных Сил Содружества, возможно, будет применен против кровернов, если последние…»
Вот! Наконец‑то хоть что‑то интересное!
«Неудачу недавней операции по спасению гражданского персонала Копей Даунинга на планете Глокк согласился прокомментировать лично адмирал Понтекор‑вйно…»
На экране появилась чертовски фотогеничная, но, увы, донельзя унылая физиономия знаменитого начальника медиацентра Объединенных Сил.
«Не следует недооценивать профессионализм нашего командования, офицеров, пилотов и простых солдат. Первая фаза, то есть операция обеспечения, прошла полностью в соответствии с планом. Седьмая эскадра уничтожила в районе Глокка не менее десяти крупных целей противника. Остатки сил прикрытия кровернов были вытеснены за пределы зоны проведения десантной операции. Также удалось эффективно подавить противокосмическую оборону противника на поверхности планеты. Однако уже после выброски основных сил десанта в системе появилось огромное свежее соединение кровернов. Седьмая эскадра была готова и к такому сценарию развития событий, но, к сожалению, корабли неприятеля за счет применения неизвестного ранее оружия получили подавляющее огневое превосходство. Связав боем наши силы прикрытия, кроверны сразу же приступили к выброске второго десанта, который благодаря огневой поддержке своих кораблей и воздушно‑космических сил быстро нейтрализовал подразделения нашей штурмовой пехоты в районе Копей Даунинга».
Я навострил уши. Что еще за «неизвестное ранее оружие»? Редкий случай: объяснения не замедлили последовать.
«Сводная экспертная группа, обследовавшая захваченный во время операции обеспечения десанта на планете Глокк корвет кровернов, пришла к выводу о том, что новое оружие кровернов, скорее всего, воздействует непосредственно на МУГ‑конвертеры наших кораблей, вызывая неуправляемую трансформацию массы в излучение».
Я весь внутренне собрался и подался вперед, хотя и не надеялся увидеть в видеокубе что‑то отличное от дигитальной симуляции захваченного корвета (кто же нам настоящий‑то покажет!).
"Но подлинной сенсацией стало заявление профессора Бхуд‑Масави о том, что это новое оружие, это оружие‑икс, не могло быть произведено кровернами, чья цивилизация ориентирована на принципиально иные научные, технологические и производственные
решения. В таком случае остается неясным, кто и где произвел оружие, которое нанесло поражение Седьмой эскадре Флота Большого Космоса близ планеты Глокк".
Кроверны, значит, нам нанесли поражение… Нет бы сказать честно: разгромили, разделали, как бог черепаху, оттрахали по полной программе…
Последний раз, кажется, Содружество выхватило в таких масштабах во время эмансипации Центавра двести с лишним лет назад. Или нечто подобное все‑таки случалось и в Ругеланском конфликте? Кто ж тебе расскажет, зеленому, что там творилось, в этом клятом Ругелане…
Уже давно начался новый сюжет про успешное кондиционирование малых планет Сектора Паньгу, а я все еще переваривал услышанное. Не исключено, конечно, что оружие‑икс – не более чем уловка, утка, наскоро состряпанная пропагандистами медиацентра с целью обеления Космолота, который так показательно облажался на Глокке.
Это, конечно, не исключено. Но если все‑таки дела обстоят именно так, как сказал ведущий? Если профессор Бхуд‑Масави, признанный эксперт по кровернам, прав?
Я вспотел от своих мрачных мыслей. Даже сигарета не привела меня в чувство.
Мне вдруг стало стыдно. Стыдно за то, что я, рядовой первого класса Серж ван Гримм, спокойно сижу здесь, на Марсе, в компании двух симпатичных телочек, сытый и здоровый. Моя дорожная сумка набита новенькими шмотками, купленными специально для поездки на престижный курорт Галея, а мое брюхо – пиццей и прочей вкуснятиной.
В то время как мои товарищи, мои совершенно мертвые товарищи…
От некоторых из них не осталось даже ногтя. Даже хоронить нечего…
Если бы, конечно, появилась возможность их хоронить по солдатскому обычаю – там, где они встретили свою судьбу. На Глокке…
– Серж, что с тобой?! Серж! – Джонни трясла меня за плечо. Ее лицо казалось испуганным.
Я поднял на нее глаза:
– Ничего, милая. Все в порядке. Просто мне стало неловко…
– Да брось! Лейла уже не злится!
– Не могу понять, чем я заслужил все это… – шепнул я, но она, по‑моему, не расслышала.
– Там ваш кэб прилетел, граждане влюбленные, – заявила Лейла, заглядывая в окошечко видеосвязи.
Стоя у закрытых еще дверей элеватора, я тщательно причесался – на это занятие я потратил минуты три, что при моей длине волос было… гм… несколько неоправданно. Я заметил: в плохом настроении у меня всегда случаются приступы старательности и наблюдательности.
Так было и в этот раз. Я заметил, что выше и левее зеркала в стене утоплен‑унифицированный счетчик энергопотребления, модель СК‑459/45. Некстати вспомнилось, что такие счетчики наша вечно поддатая и обкуренная бригада монтировала на Эсквемелине, на заводах Вероны Нова. И было это, кажется, за тысячу лет до Глокка…
«Ничего себе у них потребление! Как у фабричного цеха!» – присвистнул я.
Впрочем, ведь в каком‑то смысле квартирка Джонни и Лейлы и так была своего рода фабрикой. Фабрикой по производству удовольствия. «Услада Плоти» – вот как назвал бы я такую фабрику.
* * *
ОХОТНИЧИЙ СЕЗОН ЗАКРЫТ В СВЯЗИ С ЭПИЗООТИЕЙ
Такая надпись встретила нас у въезда на охотничью базу «Русалки».
Ворота были заблокированы. Защитный периметр недружелюбно искрил вправо и влево – куда хватало глаз. Ни кэбов, ни школьников с их обычной суетой и витаминизированным поп‑корном. Ни туристов с камерами и пахнущими илом трофеями, ни‑ко‑го. Только озеро, звавшееся Лавандовым из‑за цвета своей воды, подмигивало нам из‑за леса своим гигантским лиловым оком.
Видать, не судьба нам была поохотиться.
– Надо было связаться с ними сразу, из дома, – вздохнул я. – Но мне даже в голову не приходило, что могут быть какие‑то проблемы!
– Мне тоже. Кстати, а что такое эпизоотия? – спросила Джонни.
– Это то же самое, что эпидемия, но только у животных. Например, у подводных животных, – объяснил я.
– А‑а, понятно. А что такое эпидемия?
Мы летели в кэбе по направлению к Лидии, центру курортной зоны озер, и время было девать совершенно некуда. Вот я и взялся объяснять Джонни, что такое эпидемия и с чем ее едят.
Надо сказать, рядом с Джонни я со своим средним, очень средним образованием чувствовал себя почти профессором. Увы, это чувство доставляло мне совсем немного морального удовлетворения.
Впервые я всерьез пожалел о, том, что рядом со мной сейчас не доктор Аля Лаура Оман. Вот она‑то точно знает, что такое эпизоотия, и уж подавно – что такое эпидемия. И наверное, не перепутает при случае дискурс и дискус, а постоянную Планка с постоянной планкой…
– Что же мы теперь будем делать?
– Имеется масса вариантов! Во‑первых, никто не мешает нам просто снять номер в мотеле, уже в Лидии, и побродить по берегам озер. Должен тебе сказать, там ужасно красиво!
– Да ну, красиво! – фыркнула Джонни, брезгливо подернув плечом. – Скучища одна – бродить можно и по городу.
– Ну, как знаешь. Тогда мы можем пойти в аквариум и посмотреть, чего там нового. Я люблю здешний аквариум – говорят, в Лидии самый большой аквариум во всей Солнечной системе. Чего там только нет!
Вот ты, например, когда‑нибудь видела морского верблюда с планеты Кастель‑де‑Лион?
– Не видела, а что, интересно? – с сомнением спросила Джонни, укладывая голову мне на плечо. Мне показалось, она сейчас заснет.
– Еще как! Морской верблюд – зверь очень забавный и совершенно неагрессивный. Более того, он способен устанавливать с человеком телепатический контакт. Правда, говорит он очень простые вещи – что любит чистую воду, что проголодался. Представь себе, Джонни, верблюд говорит с тобой изнутри твоей же собственной головы!
– Не очень‑то приятно, когда кто‑то говорит в твоей голове, – дернула плечиком Джонни.
Я растерялся. Признаться, продуманного запасного плана у меня не было. Я смолк и уставился в окно кэба.
Мы мчались с огромной скоростью очень низко над землей. Благо местность здесь была совершенно безлюдной. Под брюхом кэба простиралась величественная равнина Спокойствия, окаймленная с обеих сторон горами Шварценеггера.
Вдруг водитель сбросил скорость. Да так резко, что только ремни безопасности удержали нас в пределах задней секции сидений.
– Сто кровернов вам в задницу, бездельники еханые! – взревел из жерла динамика водитель, до этого смиренно молчавший за своей стеклопластиковой загородкой. – Мало вам места, что ли? Висит же знак! Какого ляду на трассу залетать? У‑у, доберутся до вас копы!
– Что случилось? – спросил я, но вопрос был излишним. Спустя секунду я и сам увидел, что случилось: в двух сотнях метров от нашего кэба приблизительно на нашей высоте фланировала пара ярко‑алых «летающих крыльев».
Случайно или намеренно они покинули зону отведенную для таких полетов, и вторглись на трассу гравитранспорта? Мне, по крайней мере, хотелось думать, что они сбились с курса совершенно случайно…
Кажется, это были парень и девушка – хотя доподлинно с такого расстояния было не разобрать. Они эстетично парили в ослепительно медовых лучах термоядерного солнца, словно два ангела, случайно занесенные сюда из неведомых миров, где не обитают ни кроверны, ни люди.
Гармония. Безмятежность. Между небом и землей, между Временем и Вечностью…
Медленно и степенно они двигались в сторону Нью‑Йоркского хребта, несомые ленивым ветром. А там, на хребте, таких разноцветных крыльев было великое множество!
На фоне бежево‑кофейной горной породы охряно‑желтые, рубиновые, густо‑синие и салатовые «летающие крылья» походили на лепестки неведомых цветов, украденные ветром из райского сада. Мне стало не по себе от этой разъедающей сердце красоты, и я закрыл глаза… .
– Серж, а Серж! Может, полетаем? – с робким восторгом в голосе спросила Джонни. Глаза ее сияли детским азартом.
– А что – хорошая мысль! – кивнул я, предвкушая наш совместный полет и стараясь не думать о цене этого очень недешевогр удовольствия.
– Водитель, мы хотели бы изменить маршрут! Нам больше не нужно в Лидию. Будьте добры, доставьте нас на
одну из тех баз, на Нью‑Йоркском хребте, – потребовал я.
– Вот, и вы туда же… Ну молодежь пошла! Только, бы деньги трынькать да жизнью рисковать! – недовольно проворчал водитель, поднимаясь на перпендикулярную трассу и закладывая крутой вираж вправо.
* * *
Если бы за пределами Соединенных Провинций Центавра слово «аристократ» значило что‑то конкретное, такой вот крылатый отдых на Марсе наверняка назывался бы спортом аристократов.
Из «Энциклопедии Прошлых Времен» я знал, что когда‑то, еще до появления Экологического Кодекса, объявившего лошадей свободным видом, не подлежащим эксплуатации, спортом аристократов называлась верховая езда.
Наверное, на многих планетах и по сей день в обход Экологического Кодекса седлают и взнуздывают всяких там иноходцев и рысаков. Думаю, на Центавре, например, среди нобилей что‑то подобное в ходу, хотя врядли дождешься от них официального признания.
А вот «крылатый» курорт имеется только один – и тот на Марсе.
И дело здесь не только в том, что мягкий климат Марса, его роза ветров и сила тяжести благоприятствуют таким развлечениям. Просто желающих попробовать себя в полете на «летающих крыльях» сапиенсов не так уж много. И наскребется их ровно на один такой курорт. На самом деле, зачем летать самому, когда есть всякие машины, которые с удовольствием доставят тебя куда надо?
Короче говоря, мы с Джонни оказались в числе избранных. Этот факт льстил моему самолюбию. И я легко смирился с тем, что за два дня удовольствия придется заплатить девятьсот талеров…
Весь первый день мы летали под руководством инструктора, который сопровождал нас на гравере. Точнее сказать, не летали – учились летать. Дело это оказалось довольно утомительным и опасным.
Например, все время нужно было бдить, чтобы ненароком не оказаться на пути у кэба (выход на трассу – штраф двести талеров).
Нужно было научиться маневрировать и правильно приземляться, то есть не ломать себе ноги, что при отсутствии у Джонни медицинской страховки было особенно желательно. К счастью, мы оба были в превосходной спортивной форме, иначе обучение растянулось бы на недели.
Помимо прочего, нужно было не забывать сверяться с браслетом измеряющим силу и направление ветра. Ибо ветер в этих местах при всей своей ленце имел коварный нрав. Блуждающая турбуленция, эдакий карманный ураган, могла безжалостно пригвоздить тебя к ближайшей скале.
На наших глазах двое инструкторов сняли с зубастой стены труп летуна‑неудачника. А может, и не, труп, а рекламную симуляцию. В любом случае коктейль соответствующих эмоций удался на славу. Ибо, скажите, что за удовольствие без опасности?
За наши труды мы были вознаграждены сполна. Таким красивым я не видел Марс никогда.
Вроде бы те же пейзажи, что за окном кэба. И все‑таки – совсем не те, лучше. Наверное, так устроены люди, что для того, чтобы что‑то в жизни понять, их телам нужно участвовать во всем, а особенно в любви и боли, без посредников.
Кстати, о любви. В первый день мы с Джонни так налетались, что заснули, едва добравшись до постели. Я даже поцеловать по‑человечески ее не смог. Мои губы, облепленные, как и вся поверхность моего тела, биостимулирующим кремом, не способны были на этот скромный подвиг…
Зато поутру, бодрые и сильные, словно потомки древних титанов, мы совершили наш первый самостоятельный полет.
Крыло Джонни было цвета белого золота. Мое – переливалось семью цветами марсианского флага. Теперь мы тоже были похожи на лепестки, украденные ветром из райского сада.
Может быть, на какую‑то минуту мне даже удалось почувствовать себя бессмертным. В том смысле, что среди этой рвущей душу красоты мне вдруг стало совсем не страшно умирать. Вроде как все самое стоящее в этой жизни я уже увидел.
Мы облетели вокруг знаменитого трехперьевого пика Серафимов и неспешно пересекли самое маленькое из озер Галея – Зеркальное. Поверхность его и впрямь была изумительно гладкой. Благодаря уникальному сочетанию цвета дна и коэффициента преломления горькой, перенасыщенной солями воды озеро отражало мир во всем его скрытом, умопомрачительном жестоком величии. Даже мы, две цветастые фигурки, были отражены с какой‑то неожиданной десятикратной щедростью и предстали собственным взорам как огромные огненные фениксы из Большого Красного Пятна.
Я медленно повернул голову.
Вдалеке, справа от меня, исполинским ящером разлегся хребет Бетховена, за ним – еще один, неизвестный мне, набранный из череды черных вулканов. Этот второй хребет, кажется, был антропогенным…
А где‑то очень далеко в той же стороне рвалась вверх, в термоядерные объятия своего солнца Анаграва – город, где родилась Джонни.
Вспомнив о Джонни, я перевел взгляд на девушку. Лицо ее казалось возвышенным и радостным. Впрочем, не знаю, было ли оно таким на самом деле. Прозрачное забрало ее шлема сильно бликовало.
Я почувствовал, как из глубин моей души растет искренняя симпатия к моей замечательной проститутке. Ко всем замечательным проституткам и шлюхам мира!
«Но это лишь симпатия», – вздохнул я. Вдруг мне стало совершенно ясно: бессмертие, которым я только что грезил, – фикция, самообман, дешевые сопли молодого эстета.
Мне нелегко было признаться себе в том, что настоящее бессмертие может подарить только любовь.

Глава 6
РОМАН С ПСИХОСКАНЕРОМ

По крайней мере, не мешайте этому юноше прийти на помощь извращенному веку.
Вергилий

– Идет салага. Несет букет синтетических роз с ароматическим покрытием лепестков. Сержант его спрашивает: «Куда идете, джентльмен?» Салага говорит: «Вот, бабу иду поздравлять. Сегодня День Ромео и Джульетты!» Сержант удивился и спрашивает: «Так цветы же синтетические?» А салабон ему: «Так и баба‑то у меня резиновая!»
– Ну и что, что она резиновая? Многие люди не могут себе позволить настоящих женщин, таких, как Лейла, например, – без тени улыбки сказала Джонни.
– Ну Джонни, солнышко, – набравшись терпения, начал объяснять я. – Это же анекдот. Понимаешь? А‑нек‑дот!
– Все равно, не понимаю, что здесь смешного?
– Ну как, – растерялся я, – смешного здесь то, что мужик на полном серьезе несет своей бабе искусственные цветы… Понимаешь, здесь комизм ситуации в том, что людям все равно нужна любовь, пусть даже к резиновой бабе. Ну даже не знаю, что именно здесь смешного, но все смеются!
– Может, у меня что‑то с чувством юмора…
Все, кому я рассказывал этот анекдот раньше, смеялись. Хотя, наверное, он был ровесником первой искусственной женщины, тогда еще безголосой и немеханизированной, выставленной на продажу в секс‑шопе.
Точно можно утверждать одно: в Древнем Египте этот анекдот еще не рассказывали, поскольку резина еще не была изобретена. А может, я и не прав. Мало ли тогда было материалов – глина, пластик…
– Может, поговорим о чем‑нибудь другом? – предложила Джонни.
Мы тряслись в надземке, возвращаясь в Анаграву. Напоследок мы промотали в лидийском казино последние деньги. Оно и неудивительно: я ставил на имя «Джонни», а она на имя «Серж» – теперь я думаю, что, если бы ставил на имя «Аля», так бы не продул. Выйдя из казино и пересчитав мелочь в карманах, мы едва наскребли на надземку.
Вообще, от бешеного темпа отдыха у меня лично начали закипать мозги.
Сначала «летающие крылья», затем – безумный, безостановочный, изматывающий секс (на второй день, когда первая усталость прошла и биостимулирующие препараты наконец‑то начали действовать на полную катушку, мы просто как с цепи сорвались). И вот сегодня внутренний голос, старательно подделываясь под голос моего отца, сказал мне: «Притормози!»
Вот мы и притормозили.
Мы ехали в общем вагоне рядом с регочущими старшеклассниками, хурманчами и малосостоятельными семейными парами. По контрасту со стремительным летом кэба мне все время казалось, что мы вовсе не движемся к Анаграве со скоростью 250 километров в час, а стоим на месте.
– Давай поговорим о тебе, – предложила Джонни. – Ты такой классный!
– Может, лучше поговорим о тебе?
Не то чтобы во мне взыграла скромность. Просто надоело рассказывать истории, в которых Джонни не понимает половины «умных» слов, и травить анекдоты, соль которых ей не по вкусу.
– А что – с удовольствием! – просияла Джонни.
– Например, почему ты все‑таки подписала контракт с системой «Шикарный выбор!»? Ведь у тебя есть профессия. Ты – танцовщица. И притом хорошая. Надоело танцевать? Просто нравится вся эта суета – клиенты, бары, все время предохраняться, чтобы не подцепить турботрип или чтобы не залететь? Такой вот бестактный вопрос…
– Да чего – вопрос нормальный, – отмахнулась Джонни. – Нравятся ли мне клиенты? Не знаю. Ты мне точно нравишься. А вот предыдущий, один козел с Первой Лунной станции, требовал, чтобы я отдалась ему в ванне. Прикинь?!
– По‑моему, довольно стандартная и притом невинная фантазия. Половина порноканалов только ванны с бассейнами и показывает.
– Но только тот тип хотел, чтобы в ванне вместо воды были консервированные овощи. Брокколи, зеленый горошек, молочная кукуруза. Потом он еще туда куриных сосисок навалил и вылил десятилитровую бутыль фуззи‑колы. Скажи, тебе бы такое понравилось? – гневно сверкнув глазами, осведомилась Джонни.
«Мне – нет. Но я ведь и не шел в проститутки», – промолчал я.
– И потом, я два с половиной года работала танцовщицей. Каждое утро разминалась по два часа, диета, все такое. Тогда я подружилась с Лейлой, которая работала в своем Институте. И оказалось, у нее все это время денег было в десять раз больше, чем у меня! И я подумала, что это несправедливо.
– Ну и?.. Хорошо платят в «Шикарном выборе!»?! Я имею в виду, сбылась мечта о справедливости?
– Держи карман шире, – надула губки Джонни. – Шестьдесят процентов забирает система… Да и клиентов негусто.
– Выходит, ты не прочь вернуться к танцам?
– А то как же! Что хорошего – дыру напрокат сдавать! – воскликнула Джонни так громко, что на нас тут же вытаращились полвагона. Даже пенсионеры попросыпались и навострили уши – то ли слово «дыра» на, них так подействовало, то ли слово «напрокат»?..
– Так почему ты не ищешь работу?
С минуту Джонни молчала. Если бы рядом со мной была какая‑то другая женщина, я бы решил, что она обдумывает, что бы мне такого покультурнее соврать. Но относительно Джонни я был уверен: врать она не умеет. Для этого нужно иметь мозгов чуть больше, чем у курицы.
– Сказать по правде, я не знаю, как искать работу, – наконец призналась она.
– Но ты же как‑то нашла работу в «Шикарном выборе!»?
– Мне позвонил агент, предложил, я и согласилась…
– А в «Сиреневую Осень» как попала?
– Менеджер «Осени» всегда ходил на просмотры в наш хореографический интернат… Ну, он меня и выбрал.
«Во дает! Девчонке восемнадцать лет, а она понятия не имеет, как искать работу!»
– Послушай, Джонни, а если бы я нашел тебе работу танцовщицей, ты бы бросила «Шикарный выбор!»?
Не то чтобы я считал проституцию безнравственной. Просто мне казалось, что такая славная девчонка, как Джонни, заслуживает лучшей участи, чем быть естествуемой среди сосисок, зеленого горошка и молочной кукурузы.
– Пожалуй, бросила бы. Только как этих жуликов бросишь?
– Как‑как… Просто расторгни контракт. Скажи, что заразилась веганской гонореей, и они сами его аннулируют, не успеешь чихнуть…
– Эх, знать бы только, что такое веганская гонорея, – вздохнула Джонни и уставилась в окно. Кажется, глаза ее наполнились слезами.
– Это то же самое, что турботрип.
– А‑а…
Глядя на ее худенькое личико с рельефно очерченными скулами, я сразу понял, что она ни на секунду не верит в то, что я всерьез стану заниматься ее судьбой. Что‑то для нее подыскивать…
За эти дни мы успели немного узнать друг друга. Девчонка, осиротевшая в пять лет и всю свою сознательную жизнь проторчавшая в интернате, понятия не имела, что такое негосударственная, человеческая забота. Даже операцию по смене пола она сделала на деньги Фонда Эффективного Тендера.
Она плохо представляла себе, что такое любовь, что такое опека. Что такое дружба, в конце концов! А кем был для нее я? Просто клиентом. Любовником на час. Заплатил деньги – и прости‑прощай!
Я обнял Джонни за плечи, и какое‑то ранее незнакомое чувство ответственности затопило мою душонку. Неглубокую, согласен. И все‑таки.
И тогда я подумал, что буду последним мудаком, если не попытаюсь помрчь ей.
* * *
– Что‑то вы рано, – без особого восторга приветствовала нас Лейла, когда мы вывалились из дверей элеватора.
– Деньги кончились, – ответил я.
– Зарабатывать надо больше, молодой человек, – буркнула Лейла, наводя последнюю ретушь на свою физиономию перед большим стереозеркалом.
Лейла собиралась на свидание, в пользу чего достаточно красноречиво свидетельствовал ее вид. Каблуки – что твои башенные краны; ноги – гладко выбритые, сдобренные лосьоном «Нюх‑нюх» и обтянутые «волосатыми» чулочками; целлофановая юбка веселенькой расцветки на кружевных подвязках самого модного в этом сезоне изумрудно‑зеленого цвета. Вязаная мохеровая курточка на змейке, не доходящая до пупа, выгодно подчеркивала супергрудь труженицы оздоровительного фронта.
Прическа стоила отдельного описания. Впрочем, она поразила меня еще в первый день нашего с Лейлой знакомства. В основном тем, что прекрасно гармонировала с Лейлиным парализатором.
Лейла была стрижена почти под ноль. Но не все так просто. На теменных просторах этой стриженой головки была тщательно выбрита вычурная композиция из арабских букв.
Поначалу мне, недалекому, показалось, что эта надпись – не более чем бессмысленное украшение. Но Джонни, осведомленная лучше меня, что случалось с ней нечасто, еще во второй день нашего знакомства поведала мне, что надпись на голове у Лейлы вовсе не бессмысленная.
«Аллах велик» – вот что значил теменной узор на языке фарси, родном языке родителей Лейлы.
Потом и вовсе оказалось, что Лейла – весьма религиозная девушка.
Например, перед тем, как отправиться на свидание, она достала из ящичка небольшую, размером с широкий носовой платок черную вуальку на неприметной резинке и напялила ее таким образом, что вся нижняя половина лица, начиная от переносицы, оказалась скрытой веерным флером. В комплексе с подвязками и юбкой, едва прикрывающей сочный зад, этот рудимент земного фундаментализма смотрелся довольно чужеродно.
– Ты не понимаешь, это же Коран, – многозначительным шепотом пояснила мне Джонни.
Она, конечно, хотела сказать «шариат», но немного перепутала…
Двери элеватора закрылись за Лейлой, и мой оставшийся без дела пытливый взгляд снова впился в счетчик энергопотребления, модель СК 459/45.
Ну зачем‑зачем‑зачем им именно эта модель? Они что здесь – экстратолуол из дельфиньего молока производят путем выпаривания электрокипятильником и последующего холодного термоядерного синтеза? Для исламского движения «Зеленый Космос»?
В квартире у Джонни и Лейлы вообще –то энергопотребляющих приборов было раз‑два и обчелся. Ну видео‑куб с музыкальной системой. Кухня со всякими тостерами, комбайнами, коктейлемешалками и утилизаторами посуды. Ну осветительные панели. И все?
– И все, – подтвердила Джонни. – Нет, забыла, еще моя электрорасческа. С устройством для сушки, гофрирования и завивки.
– Тогда скажи, зачем вам с Лейлой промышленный энергосчетчик?
– Понятия не имею. Лейла говорит, что мы много тратим. – По недоумевающему виду Джонни я понял, что она считает тему исчерпанной.
Оставив Джонни откисать в ванной, я взял в прокате дешевый мобиль и помчал (хотя после кэба слово «помчал» мне просто не ложилось на язык) в клуб «Три семерки».
Цель у меня была самая богоугодная. Я намеревался предложить Николь, владелице клуба, которую я знал еще со школы как любящую мать моего лучшего друга Бруно, взять на работу Джонни в качестве дешевой рабсилы.
Почему‑то я был уверен, что Николь мне откажет – протеже из меня как из вилки станнер. Поэтому особых надежд я не питал. И уж совсем не знаю почему этот чертов энергосчетчик совершенно не шел у меня из головы.
«Три семерки» располагались недалеко от космопорта. Выйдя из мобиля, я едва не оглох – какой‑то серьезный корабль шел на взлет, и никакие стены шумопоглощения не могли полностью заглушить рев его планетарных двигателей.
В ближайшем автомате я купил себе новенькие беруши. Говорят, их продают специально для приезжих. Поскольку местные жители уже давно освоились с обстановкой…
Николь не продала своего заведения. Николь нашлась в своем кабинете. Она приняла меня, как только узнала, кого к ней занесло.
Мы расцеловались и до оскомины навосхищались успехами Бруно, который только что получил степень магистра футурологии (то есть это у меня после всей этой чуши появилась оскомина ей, как обычно, хоть бы хны – мне кажется, если бы Бруно предложил ей выйти за него замуж, она ни секунды не колебалась бы перед тем, как сказать «Да! Да! Да!»). Мы даже раздавили бутылочку абсента.
Наконец мы заговорили о делах, не имеющих к Бруно никакого отношения.
– А что, хорошая танцовщица мне бы не помешала. А ты хоть видел, как она танцует?
– Видел, Николь. Еще как видел! Пальцы на ногах немеют!
– Ну если даже пальцы немеют, – заговорщически подмигнула мне Николь, – то веди свою Джонни. Завтра утром я ее посмотрю. Откровенно говоря, тех коров, которые зажигают у меня сейчас, давно пора разжаловать в кухонные автоматы…
Я вышел из «Трех семерок» в приподнятом расположении Духа. Абсент, быстрая удача…
Однако возвращаться в квартиру Джонни мне отчего‑то совершенно не хотелось. Не то чтобы ее общество мне надоело. И даже не сказать, что она перестала меня интересовать как женщина.
Пожалуй, самым правильным было бы сказать, что я объелся Джонни. Как какой‑нибудь клубники со сливками.
Идти в бар «У Кролика» после той разборки, что я учинил, надраив рожи курсантам‑летчикам, тоже было стремно. Мало ли что? Оштрафуют еще задним числом.
И потом, не исключено, что обиженные курсанты терпеливо дожидаются меня там, возле аквариума, совершенно трезвые, прихватив с собой более искушенных в рукопашной приятелей. Хотят, значит, чтобы я за козла им ответил…
В стороне космопорта снова загудело на низкой ноте.
Судорожно похлопав себя по карманам, я нашел беруши и тут же осчастливил ими свои многострадальные органы слуха.
«Только такой идиот, как Спайк, способен полагать, что пристань возле космопорта может быть тихой», – вспомнилась мне моя же собственная сентенция четырехдневной давности.
Спайк. Тяжелый чемодан. Настолько тяжелый, что даже здесь, в условиях щадящей марсианской силы тяжести, Спайк предпочел включить воздушную подушку. Чемодан с индивидуальным спецснаряжением танкиста.
И тут мне в голову пришла примечательная по своей абсурдности идея. Танкистам, как известно, экоброня не полагается. Дорого, тяжело, да и бессмысленно – столько места в танке не напасешься. В отличие от штурмовой пехоты наши доблестные глухари воюют в обычных гермаках повышенной защиты. Конечно, героям полагается с полмешка дополнительных примочек: всяких медицинских датчиков, сканеров, станнеров, «блокировщиков боли». И вот среди этих примочек есть интроочки.
Интроочки работают и в оптическом, и в инфракрасном, и, главное, в высокочастотном электромагнитном режиме. Если накрылся бортовой милитум, без таких очков танкист не определит, что и где сломалось. А в очках можно видеть, каковы повреждения системы энергоснабжения, где нарушено прохождение сигнала, где поле искажено…
И вот что приятно: при помощи этих очков я мог бы наверняка получить ответ на вопрос, который волновал меня не первый день. А именно: узнать, какого черта в квартире у двух девчонок без твердых моральных устоев поставлен промышленный счетчик энергопотребления? Если бы кто‑то сказал мне, что я просто бешусь с жиру и ищу приключений на свою задницу, я бы честно ответил: «Так и есть».
Мы со Спайком сидели в фитобаре «Тихой пристани» и пили отвар из листьев целебной лианы, названия которой я не запомнил бы даже за миллион талеров.
Спайк, казалось, был действительно рад меня видеть. Наверное, совсем дошел от скуки. Вот уже полчаса я выслушивал обстоятельнейший доклад о том, как именно и чем его здесь лечат, кормят и развлекают. В качестве гвоздя программы Спайк подробно изложил мне недельный распорядок оздоровительных мероприятий с детальным объяснением сути каждого.
Увы, заведение было далеко не стандартным Институтом Здоровья. Вместо симпатяг институток в соблазнительных просвечивающих халатиках здесь всем заправляли немолодые тетеньки и дяденьки из медицинских колледжей. Их честные, сосредоточенные лица не вызывали у меня никаких эмоций, кроме страстного желания встать на четвереньки и тоскливо завыть по‑волчьи.
Но Спайк от всего этого просто балдел. Казалось, «Тихая пристань» и Спайк Дулли были созданы друг для друга. Чего стоили только агитационные стереоплакаты, коими были украшены стены фитобара!
На одном из них краснощекий капрал с гладко зачесанными от лба вверх волосами попирал ногой дымящуюся сигарету величиной с бревно, в то время как его мускулистые лапы с закатанными по плечи рукавами комбинезона раздирали пополам, точнее, ломали, словно сухой соленый крекер величиной со сковородку, окарикатуренного ската. Весь вид инопланетного изверга выражал нечеловеческие муки при полном отсутствии искреннего раскаяния.
Под этим героическим великолепием переливалась сотней оттенков красного надпись:
ЛОМАЯ ПРИВЫЧКУ, ТЫ ЛОМАЕШЬ КРОВЕРНА!
С точки зрения Управления Психологических Операций логика во всем этом бреде была: вроде как, бросив курить, ты здоровеешь и кабанеешь, следовательно – начинаешь бить кровернов с удвоенной, утроенной мощью.
Да только после того как самому здоровому лоботрясу в нашем взводе, чемпиону Сектора Скорпиона по армрестлингу Тони Сицилии, в Копях Даунинга оторвало голову, в эти байки не очень‑то верилось…
– А еще мы здесь с ребятами играем в футбол. Ты бы видел, как наша команда вчера сделала ребят из «Солнечной долины»! Мы им засадили всухую четыре раза! – захлебываясь от восторга, рассказывал Спайк. – И между прочим, доктор Абдулкадыров, куратор нашей смены, считает, что основная причина наших побед – в спирулиновом массаже. Ты, наверное, не в курсе, но спирулиновый массаж – это массаж с маслом водоросли сяирулины. Наше питание построено с преобладанием зародышей пшеницы…
За все время нашего общения я пока что не сказал ни единого слова, кроме «Привет, Спайк!».
Полпути к «Тихой пристани» я усиленно придумывал, как бы поделикатней подвести Спайка к мысли одолжить мне свои интроочки. Но за столиком фитобара я понял, что если не выложу свою просьбу сейчас же, то вот‑вот окочурюсь от никотинового голодания.
Ясное дело, курение на территории «Тихой пристани» было категорически запрещено. Точно так же, как бубль‑ванны, потребление алкоголя, внебрачный секс и прочие радости жизни…
– Слушай, Спайк, одолжи мне свои интроочки, – быстро сказал я, когда в его словесном поносе образовалась пауза длиной в секунду.
Я весь внутренне сжался, готовясь к тому, что сейчас на меня обрушится водопад всяких занудств по поводу того, какая это важная и недешевая вещь и как он, Спайк, собственными руками тестировал свою драгоценность блок за блоком…
Аллилуйя! Обошлось без водопада.
– А надолго? – спросил Спайк после увесистой паузы.
* * *
Когда я возвратился в квартиру Джонни, самой Джонни там не оказалось.
Кислая Лейла сообщила мне, что, не дождавшись меня, Джонни слиняла пожрать оладий с грибами в кафетерий на первом этаже. Сама же она заявила, что собирается принять душ.
– Но ты располагайся. Думаю, она сейчас явится, – сообщила Лейла, выхватывая из покорно выехавшего ящичка полотенце.
Хозяйской походкой я ввалился в гостиную и бухнулся в кресло. И, только закинув руки за голову, я, черт возьми, сообразил, что в кресле напротив меня сидит… корветтен‑капитан Флота Большого Космоса.
То есть, в переводе на язык без чинов и званий, очень и очень большая шишка.
Я не сразу сообразил, как так получилось, что я не заметил его сразу. Может, всему виной тот шибучий абсент, который я потребил в обществе вечно влюбленной в сына мамаши Николь. А может, Спайк так задурил мою несчастную голову, что я совсем потерял ориентацию в Альбертовой сетке пространства.
Но скорее, дело было в другом: корветтен‑капитан сидел не шевелясь, как хамелеон на ветке, да и глаза его были закрыты. Более же всего бывалый волк Пространства походил даже не на хамелеона, а на покойника.
Когда я уселся, он даже не шелохнулся. Разве что открыл глаза.
Наши взгляды встретились. На секунду нам обоим стало немного неловко. И врбде бы обычное дело – встретить нашего брата у девок, а каждый раз таращишь глаза.
– Здравия желаю, сениор корветтен‑капитан! – оттарабанил я.
– Поменьше официоза, юноша, поменьше официоза…
Корветтен‑капитан был явно не в себе. Гримаса боли змеилась по его костистому, сухокожему лицу человека с предельно высшим образованием. Да и потом, он назвал меня «юноша», хотя я был в форменной куртке!
– Как скажете, сениор! – молодцевато гаркнул я.
В гигиеническом отсеке зашумела вода – это Лейла начала смывать со своих сочных ягодиц продукты желез внутренней секреции затраханного до полусмерти корветтен – капитана.
– Слушай, парень, ты что, пехотинец, что ли?.. – дошло наконец до жирафа.
– Так точно!
– А стандартной аптечки у тебя при себе нет?
– Есть, сениор! – отвечал я. Хоть мне и приказано было «без официоза», но рефлексы были сильнее приказов.
– Значит, там должен быть ксеноверин в ампулах… –
Корветтен‑капитан, страдальчески щурясь, растирал виски пальцами.
– Голова болит? – предположил я.
– Болит – не то "слово, – проскрипел капитан. – Будто там электровеником прошлись. Чисто так… И эхо гуляет от каждого слова, как в сосновом бору.
Я, как ни странно, знал, что такое «электровеник в голове» и что такое «эхо». В моей памяти всплыла кверху брюхом передряга на Эсквемелине…
Когда все окончилось, озабоченные дятлы из разведки делали мне глубокое психосканирование, поскольку вспомнить я мог немногое, а информации нашему командованию, как обычно, катастрофически не хватало. О да, я тоже познал это самое «эхо» вместе с «электровеником»! Короче, я проникся к корветтен‑капитану глубоким сочувствием.
– Чего расселся? – одернул меня страдалец. – Аптечку неси!
Как ошпаренный я вскочил со своего кресла и помчался в комнату Джонни.
Через полминуты я уже совал под нос доходяжному корветтен‑капитану ампулу ксеноверина. Я даже инъектор расторопно к ней присобачил, как положено настоящему холую. Хотя, если так подумать, какого черта я должен ему прислуживать на квартире у шлюх? Вот пусть бы Лейла ему и подносила…
Выверенным движением корветтен‑капитан закатал себе дозу в височную вену, и очень скоро лицо его преобразилось.
– Вот так‑то лучше, – сказал он и показал мне зубы в окантовке ярко‑розовых, чуть воспаленных десен. Я не сразу догадался, что он попросту хотел улыбнуться, но ксеноверин внес коррективы в его психомоторику. – А ты чего тут, тоже к Лейле?
– Нет, сениор. Я к Джонни.
– Гм… Ну, твое право. – Корветтен‑капитан изобразил понимание.
– Джонни – это ее подруга, девушка.
– А‑а, тогда сам бог велел. Видать, ты поумней меня будешь. Лейла эта, – капитан обернулся в сторону ванной, чтобы удостовериться, что Лейла по‑прежнему плещется, – Лейла эта – просто чума. Стар я уже для таких фокусов.
Я вежливо улыбнулся. Не иначе как корветтен‑капитан изволит шутить. В смысле – кокетничать. Я, хоть меня убей, не мог понять – как можно быть старым для «фокусов»?
– Мне пора. – Корветтен‑капитан встал с кресла и, едва удержав равновесие, поплелся к дверям элеватора.
Спина у него была такой прямой, будто он по оплошности надел пиджак вместе с вешалкой.
* * *
Весь вечер я косился на этот проклятый счетчик энергопотребления, модель СК 459/45.
Загадки множились с каждой секундой, словно счетчик был заколдованным. Например, за то время, пока я навещал Спайка и Николь, он умудрился насчитать столько, что мне лично было ясно: такого количества энергии хватило бы на освещение десятка пентхаузов.
Загадок было много, а вот объяснительных теорий на этот счет – негусто.Может, все дело было в моей врожденной тупости?
И все же, преодолевая врожденную, а заодно и благоприобретенную в штурмовой пехоте тупость, с какого‑то момента во мне поселилась уверенность, что корветтен‑капитан, Лейла и показания счетчика как‑то связаны. Но как?..
К счастью, наша ночь с Джонни выдалась неожиданно бурной.
Я так увлекся освоением новых акробатических номеров, что и думать забыл о своей мульке. Уверен, если бы не Джонни, я провел бы всю ночь в размышлениях. Или, что еще хуже, мучился бы кошмарами по мотивам Копей Даунинга.
А утром настал час моего торжества.
Лейла ускакала в свой Институт Здоровья. Джонни отправилась на пробы в «Три семерки». Я был предоставлен сам себе.
Ясное дело, я сразу напялил интроочки Спайка.
С диапазонами пришлось повозиться. Я, конечно, не совсем ботаник, просто умница Спайк настроил очки под себя и забыл предупредить.
Тем не менее я все‑таки сообразил, как включить нужный мне режим. И был вознагражден за это…
Счетчик сидел на силовом кабеле толщиной в три пальца. Кабель тянулся в комнату Лейлы, В гостиную и комнату Джонни расползались непредставительные червячки. Еще одна змейка средней толщины уходила к центральному кондиционеру и окошку видеосвязи.
Ежу было ясно, что самое интересное – в комнате Лейлы. В той самой, с шумопоглощением. Интересно, зачем ей шумопоглощение? На стеснительную Лейла никак не смахивала.
Я снял очки. В глазах омерзительно рябило. Но, как и всякий герой, я не желал потакать себе в своих недомоганиях.
Я бросился к дверям в комнату Лейлы, одержимый здоровым любопытством.
Увы, мерзавка заперла дверь перед тем, как смыться.
Я осмотрел замок. К счастью, он был стандартным типовым! Будучи монтажником первой категории, я знал толк в этой ерунде в объемах главаря средней молодежной шайки из неблагополучной колонки. Все, что требовалось мне для дальнейших подвигов, – это длинный разделочный нож, стакан воды и пластиковая посадочная карточка с вооруженного коммерческого лайнера «Эрфурт», на котором я имел счастье прилететь на Марс.
Очень скоро я уже был внутри.
Боже, что там был за будуар!
В центре спальни Лейлы стояла огромная деревянная кровать в стиле, кажется, земного рококо. Или что там у них было во времена Людовиков. «Рабочая» кровать Лейлы была аккуратно застелена розовым атласным покрывалом, густо засиженным кремовыми бантиками с розочками и имела балдахин.
Самый настоящий балдахин!
Последний раз я видел такое в адвентюре «Мадам Помпадур». Четыре деревянные стойки с красивой резьбой уходили к потолку и поддерживали еще один дубовый потолочек. К этому фальшивому потолочку крепились кисейные занавеси такого же слащавого розового цвета, как и покрывало. Занавеси художественными складками уходили вниз, спускаясь до самого пола.
Композиция выглядела внушительно. Наверное, это и называется словом «роскошь». Кровать с балдахином как бы намекала, что вы имеете дело не с какой‑нибудь дешевой соской, которую можно запросто пялить на заднем сиденье взятого напрокат мобиля, на мусорке или в сквере. А с дорогой, очень дорогой супершлюхой. Что перед вами товар высшего качества, сениор корветтен‑капитан…
«Однако, – одернул себя я, – все это лирика».
Я вновь запустил очки. И комната предстала моим очам в принципиально ином свете…
Тот самый силовой кабель, шириной в три пальца, шел по полу до угла кровати. Затем, проходя внутри ближайшей ко мне деревянной стойки, он поднимался к потолочку балдахина, чтобы питать энергией нужные приборы.
О да, в этом самом потолочке было полно приборов!
А точнее, все то, что я поначалу принял за множество приборов, при детальном осмотре оказалось одним сложным агрегатом с множеством условно самостоятельных блоков. Неудивительно, что этот комплекс жрал так много!
Я продолжил осмотр.
Стойки, с четырех сторон ограждающие кровать, тоже были не просто так деревяшками. Каждая из них была напичкана сенсорами и блоками коррекции психосигнала – уж их‑то я узнал, их ни с чем не спутаешь.
Да и под кроватью обнаружилось целое созвездие электронных устройств весьма хищной конфигурации, эдакий спрут‑кровопийца. Кровать в свете последних показаний моих интроочков больше всего смахивала на капсулу… на капсулу для психосканирования!
В довершение всего выяснилось, что этот алтарь разврата соединен с прикроватной тумбочкой пучком проводов, проложенных под натуральным сосновым паркетом.
На тумбочке в беспорядке валялись пузырек с жидкой помадой, студенистые шарики геля для волос, два гигиенических тампона в стерильных обертках и початый тюбик анального крема с земляничным запахом «Весна в Фиальте»…
А На полу между кроватью и тумбочкой лежала вылущенная упаковка из‑под ксеноверина.
Так вот почему у корветтен‑капитана болела голова после свидания с Лейлой! Наш религиозный зайчик просто забыл прикупить новую упаковку обезболивающего!
А может, даже круче: хитрые жучки‑паучки из непрозрачного сектора анагравской экономики не успели раздобыть для нашего зайчика новую упаковку, поскольку ксеноверин продается только по рецепту доброго дяди доктора. Ведь у нормальных людей такие головные боли возникать просто не могут!
Я подергал дверцу тумбочки, но она не открылась. Взламывать этот замок мне было лень. И без того было яснее ясного, Что там – рекордер, заносящий результаты психосканирования на объемистые инфокристаллы…
На инфокристаллы, которые потом кладутся в контейнер и передаются тому центаврианцу.
Аи да Лейла! Аи да раба любви!
Я осмотрелся. Стены будуара были оклеены раритетными бумажными обоями в розовый цветочек. Где‑то там, под ними, скрыты сотовые панели пассивного шумопоглощения и, вероятно, активные компенсоры. Да, точно: поэкспериментировав с режимами очков, я увидел и соответствующую компенсорам сеточку проводов питания.
Что ж, теперь мне было понятно, куда идут деньги честных шлюх!
А ведь действительно, без шумопоглощения в работе Лейлы было совершенно не обойтись. Ведь орут клиенты, когда их сканируют, как какие‑нибудь бабуины в пик брачного сезона! А как иначе? Ведь воспоминания во время психосканирования должны быть полными, «живыми». Вот и вспоминаешь какую‑нибудь мясорубку типа Глокка. И ревешь благим матом, за Зага, за Гусака, за всех!
А Лейла ведь наверняка в первую очередь такими и интересуется. Которые только‑только с линии огня вернулись. И вопят они небось так, что у половины Анагравы несварение желудка от этих криков запросто сделается…
Однажды мне довелось быть свидетелем одного психосканирования. Как раз после Эсквемелина.
Наш инженер, Ли Ван Чжо, личность, понятное дело, образованная, изнеженная, вспоминал в реальном масштабе времени, что произошло с ним, когда во время нападения скатов его ремонтный бот сначала притопило на километровой глубине, а затем, покореженный, звездануло волной прямо о платформу нашей базы. Бедняге Лиц при этом оторвало правую руку и выбило глаз. Естественно, когда ему на сканировании их отрывало и выбивало повторно…
В будуаре Лейлы на меня нахлынуло форменное половодье полезных мыслей.
Впрочем, все мало‑помалу становилось на свои места. Все новые и новые фрагменты добавлялись к общей мозаике смысла. Получилось в итоге вот что.
Лейла – шпионка, работающая, скорее всего, на кровернов. Образованный центаврианец – ее пособник и связной. Если это вообще центаврианец‑сапиенс, а не сигом.
Я – идиот, поскольку догадался об этом только сегодня.
Джонни – тоже идиотка, поскольку прожила гнезде шпионажа два года и вообще ни о чем не догадалась.
Вряд ли Джонни заодно с Лейлой. В противном случае у меня во рту каждое утро стояла бы специфическая миндальная горечь – побочный эффект применения ксеноверина. А у самой Джонни было бы побольше денег и, скорее всего, получше с мозгами.
И наконец, последнее: если вспомнить тот разговор Лейлы с образованным центаврианцем (который сказал, что придет через четыре дня), то выходит, что именно сегодня он и явится. Только вот вопрос: когда именно?! Может, уже приходил?
А еще я подумал: «Срочно надо что‑то предпринять!»
В качестве первого шага я запер за собой дверь комнату Лейлы, спрятал в дорожную сумку интроочки и вытер образовавшуюся на полу под дверью в будуара лужицу…
* * *
Шпионы – такие же люди, как мы. По крайней мере, ненамного умнее.
Вроде бы именно эту нехитрую мысль талдычат во всех адвентюрах про шпионов. И слабости у них человеческие. А просчеты и вовсе детские.
И все‑таки когда я столкнулся с этой братией сам, то не поверил.
Подростковый миф о всемогущих и всеучитывающих резидентах растаял как дым. Мне даже стало немного обидно. Нам всегда обидно, когда ветшают наши мифы.
Короче говоря, видеопамять входящих сообщений Лейлой даже не была заблокирована. Может, забыла. А может, и вовсе никогда не умела этого делать. Так или иначе, я быстро обнаружил и прокрутил разговор Лейлы с центаврианцем.
Беседа имела место прошедшей ночью в 3.23 по местному времени.
Она говорила с подельником из своего розового будуара. Впрочем, могла бы говорить и из гостиной. Мы с Джонни были так увлечены друг другом, что, наверное, проморгали бы даже высадку кровернов.
– Йом? Тебе хорошо меня слышно, Йом? – Лейла пыталась перекричать помехи.
– В чем дело, госпожа Лейла? – спросил центаврианец прохладным тоном, когда изображение наконец установилось. – Я же просил не беспокоить меня без особых причин!
Этот самый Йом (так вот, значит, как его зовут!) находился в кэбе.
На заднем плане мелькали хорошо освещенные окрестности, смутно напомнившие мне въезд в Марсианский Национальный парк. Тот самый, где имеется знаменитая популяция летающих драконов, эндемиков планеты Сира.
– Тебе лучше завтра ко мне не приходить, – быстро сказала Лейла..
– Неужели нет ничего нового? Так, госпожа Лейла, у нас с вами дела не пойдут… – Центаврианец вздернул свои белесые брови и наморщил высокий лоб.
– Очень даже есть, – поспешила заверить центаврианца Лейла. – Новое есть! Один корветтен‑капитан,
один премьер‑лейтенант и один сквад‑мастер. И все это за четыре дня!
Лейлу распирало от гордости.
– О‑о! Это очень хорошо! – оживился центаврианец. – Какая в таком случае проблема?
– У моей подруги сейчас живет один тип…
– Что за тип? – насторожился Йом.
– Да так… один придурок… клиент.
– Он не опасен?
Лейла расхохоталась:
– Да когда я на него парализатор наставила, он просто в штаны наложил! Он вообще ничем, кроме жратвы и секса, не интересуется. Штурмовой пехотинец. Рядовой…
– Так бы сразу и сказали, госпожа Кахтан, – захихикал центаврианец, вроде как ему «все понятно».
– Поэтому я и говорю, не нужно ко мне заходить. Давай встретимся где‑нибудь в городе. Не то нарвешься на этого дебила.
– Разумно, госпожа Лейла, разумно. Четыре часа дня вас устроит?
– Годится. Как раз буду с работы идти…
– Тогда договорились. На детской площадке, что возле «Макарры». Встретимся под Волшебным Деревом, – сказал центаврианец. – И еще одно. При людях лучше не называйте меня Йом, госпожа Лейла.
– А как лучше – Хоми?
– И Хоми тоже не называйте. Лучше вообще меня никак не называйте…"
Экран погас.
– Повторный просмотр записанного сообщения? – предложил приятный женский голос.
– Не надо, – буркнул я.
Что я, спрашивается, склеротик, чтобы не запомнить такую элементарную информацию?
В целом просмотренный ночной разговор лишь укрепил меня в,мысли о том, что мои догадки верны.
Лейла производит психосканирование предварительно заклеенных офицеров. Затем при помощи психотранслятора вводит им в башку воспоминания о сеансе сумасшедшей любви с кучей порнофокусов, потом – колет своим подопытным кроликам ксеноверин. А после складывает инфокристаллы с результатами психосканирования участков так называемой «новейшей памяти» в тот самый мелодичный контейнер из‑под клубники и передает их центаврианцу. Тот ей за это, дает бабки. А может, расплачивается с ней своей неземной любовью. Впрочем, что‑то не похоже…
А уже потом, продолжал размышления я, в каком‑нибудь уютном подводном бастионе кровернов под вывеской «Департамент Истребления Однодышащих» результаты этого психосканирования аккуратно анализируются. И делаются соответствующие выводы, от которых нашему брату с каждым днем становится все хуже и хуже…
– А вот хрен вам, а не выводы! – решил я вслух.
* * *
До четырех было полно времени. Я вполне успевал съездить к Спайку, отдать ему очки и даже пообедать с дурашкой Джонни. В конце концов, мне было интересно, чем кончатся пробы.
Нет, я вовсе не собирался устраивать импровизированного задержания шпионов в духе Ковбоя Мальборо.
«Каждый должен делать свою работу», – любил талдычить сержант Гусак. В общем‑то я был с ним согласен. В свете чего мое намерение связаться с полицией было непоколебимым.
Однако я был совершенно убежден: прежде чем беспокоить полицейских, мне необходимо лично убедиться в той, что Лейла действительно передает контейнер центаврианцу. Может, мне этот контейнер вообще примерещился? По крайней мере, про него в видеозаписи не было ни слова. А ведь наличие или отсутствие этого контейнера принципиально меняло весь расклад! Если контейнер существует и Лейла действительно передает его этому типу, значит, она шпионка. Если его нет, возможно, Лейла – просто сумасшедшая шлюха, скопившая своим нелегким трудом на устаревшую модель психосканера. Может, она скрашивает себе вибросеансы путем ознакомления с грязным бельем своих мимолетных любовников?
Разумеется, личное пользование психосканерами запрещено законодательно. Ну, значит, и оштрафуют Лейлу по статье «Незаконное вторжение в частную жизнь». И хурманчу ясно, что «незаконное вторжение» и «шпионаж» – не вполне одно и то же.
Уж очень не хотелось мне выставиться перед полицейскими пенсионером, одержимым шпиономанией…
К счастью, Спайка мне лицезреть не пришлось. «Господин Дулли сейчас на поле. Его нельзя беспокоить. Он же форвард!» – с благоговением сообщила мне строгая медсестра лет эдак шестидесяти.
Слово «форвард» она произнесла с такой значительной интонацией, словно за этим крылся для посвященных «архангел» или «генерал‑фельдмаршал».
Я оставил очки медсестре, надиктовав для Спайка самые отборные слова искренней и безграничной благодарности.
А потом мы с Джонни ели апельсиновое мороженое и паштет из тунца и пили шампанское. Николь ее взяла! В свете чего шампанским меня угощала Джонни.
Это было очень мило с ее стороны. Лично у меня денег оставалось с гулькин шиш.
На прощанье Джонни подарила мне бесстыжий поцелуй, а я пообещал ей скоро вернуться для прощального свидания тет‑а‑тет. Свидание обещало быть кратким, ведь в десять вечера мне нужно было стоять на регистрации в космопорту…
В половине четвертого я уже мчался в своем мобиле к детской площадке, возле индийского паба «Макарра». Я припарковался возле входа и, старательно изображая из себя невидимку, двинулся искать Волшебное Дерево.
На дне моей дорожной сумки отдыхал пистолет‑пулемет «MS‑247», знаменитое детище концерна «Майкрософт». Я знал – на оружие «Майкрософт» можно смело положиться. Да и потом, с полицией ведь можно было связаться через любое публичное видеоокно.

Глава 7
«СЬЮЗДАЛЬ», «КИТЕЖ», «МАЙКРОСОФТ»

Случается, что судьбу забегов на длинные дистанции решает огневая мощь оружия ближнего боя.
Сержант Милош Гусак

– Дядя, помоги мне вон ту коробочку сбить! – Курносый мальчишка, крепыш лет десяти, экспрессивно дергал меня за штанину и совал мне под нос свой игрушечный, хотя и довольно увесистый бумеранг.
– А сам что? Каши мало ел?
– Мне вон ту коробочку хочется, а не ту! – насупился мальчишка, указывая на одну из ветвей Волшебного Дерева, особенно густо засаженную всякими интересностями.
– Извини, герой, но я спешу.
– Это же быстро! А ты такой высокий и сильный!Ну пожа‑а‑алуйста, дядя!
– Ну ладно, ладно! Убедил! Только не ной!
Я прицелился и что было дури метнул бумеранг в цель. Представьте себе, со второй попытки мне удалось осчастливить мальца на ближайший час – в свалившейся коробочке оказалась новенькая киберстрекоза. Возвратившийся бумеранг едва не огрел меня по башке. И огрел бы, если б я не увернулся. – Ура‑а‑а! – завизжал мальчишка и, даже не сказавши мне спасибо, умчался к своим исходящим черной завистью товарищам.
Пожалуй, такими темпами я посбивал бы и все остальные сюрпризы, но тут мой взгляд упал на часы. До минуты "М" оставалось сорок секунд.
Очень скоро я вычленил из праздно слоняющейся толпы знакомые крутые бедра институтки. Она стояла с мужчиной неподалеку от разноцветного Волшебного Дерева, излюбленного аттракциона всех несовершеннолетних жителей Анагравы. Я сразу узнал их – центаврианца и Лейлу.
В окружении десятков разновозрастных ребятишек, лупящих бумерангами кто ввысь, а кто и во все остальные стороны света в надежде сбить себе какой‑нибудь киндерсюрприз, на фоне их благообразных мамаш, папаш и электронных Мэри Поплине, скучающих на лавочках поодаль, выглядела эта пара зловеще. По крайней мере, одного случайного взгляда, брошенного на них, хватало, чтобы определить: эти озабоченные, хмурые люди не имеют к резвящимся детям, к этой залитой солнцем площадке, к конфетти и поп‑корну, к, киберстрекозам и киберчервячкам никакого отношения.
Лица у них были такие, словно оба дожидались, когда же, наконец, все вокруг сгорит в липком пламени термоядерного фугаса.
Лейла была, как всегда, при черной вуали, на профессиональной высоты каблуках и с вызывающим декольте. А вот центаврианец, напротив, оделся нарочито строго. На нем мешком висел сталистого цвета костюм с высоким воротником и широкими рукавами. Его ноги, несмотря на жару, были обуты в высокие черные полусапожки государственного служащего. Костюм был застегнут на все пуговицы. А в руке центаврианец сжимал… тот самый мелодичный контейнер.
Залетный бумеранг с гулом стукнулся о стенку контейнера.
Какой‑то мальчонка лет тринадцати полез извиняться. Лейла непедагогично зашипела в его адрес. Центаврианец скривился и погрозил озорнику пальцем, приговаривая какие‑то гадости.
«Контейнер при нем! Значит, не ошибся! Не ошибся!» – твердил я, не сводя глаз с Лейлиного крупа.
Но особого ликования почему‑то эта мысль в моей душе не вызвала.
Напротив, у меня в животе вроде как все вмиг опустело. Горло сжал такой знакомый по Глокку спазм. Помнится, наш ротный психолог называл такой спазм «физиологической интуицией»…
Только тогда, в парке, до меня наконец дошло: на протяжении всей этой охоты на Лейлины секреты я все‑таки в глубине души надеялся, что это не всерьез. Что Лейла просто сексуальная маньячка со странностями. Что их дружба с центаврианцем не имеет никакого отношения к психосканированию наших вояк. И тэ да и тэ пэ.
Мы верим только в то, во что нам удобнее верить. Вот такие мы страусы.
Но теперь же сомнений совсем не оставалось – удобно не удобно, а изволь хавать правду. Увы, вместе с осознанием этого факта в моем мозгу начала крепнуть уверенность, что я снова вляпался в дерьмо по самое не балуйся.
Лейла и центаврианец оглашали детскую площадку темпераментной руганью. Наверное, опять не сошлись в цене. А может, очередной залетный бумеранг шлепнул Лейлу по крепкой заднице. Я же, на негнущихся ногах человека, открывшего «страшную тайну», направился к загодя взятому на заметку окну видеосвязи, которое располагалось метрах в пятидесяти от Волшебного Дерева. Согнувшись в три погибели и едва не касаясь носом экрана – конспиратор хренов, – я прошептал нужный номер.
– Это полиция?
– Да. Участок двести восемь.
– Девушка, я хотел бы заявить на центаврианца по имени Йом Хоми.
– Тип правонарушения?
– Шпионаж.
– Как вы сказали? Говорите громче! Не шепчите!
– Шпи‑о‑наж. У меня есть сведения, что Йом Хоми и Лейла Кахтан вошли в преступный заговор с целью
незаконного психосканирования военнослужащих правительственной армии.
В этот момент я вдруг со всей ясностью осознал, каким олигофреном сейчас выгляжу. В глазах гуляющих родителей и их чад, в глазах этой девушки из полиции… Безумный взгляд, отрывистый шепот…
Шпионы. Спрашивается, ну какие могут быть шпионы в такой чудесный день? Но мне ничего не оставалось, как гнуть свою линию.
– Все это очень интересно… но дело в том, что мы не занимаемся подобного рода правонарушениями, – мило
улыбнувшись, отвечала полицейская. По этой улыбке я сразу определил, что она уже поставила мне диагноз: очередной чокнутый фантазер, одержимый шпиономанией.
– Если не вы,то кто тогда занимается подобными правонарушениями?
– Ну… это всем известно. Шпионаж находится в ведении Управления Оперативной Разведки.
– Тогда подскажите мне номер контактной службы…
– Сейчас, минуточку… Хотя в принципе на вашем месте я бы…
– На моем месте вы делали бы то же самое, милая девушка! – не выдержал я. – Потому что я только что собственными глазами видел, как эта самая Лейла Кахтан передала центаврианцу Йому Хоми контейнер, набитый инфокристаллами с результатами психосканирования наших с вами коллег! Я лично видел незаконно установленный психосканер в комнате у Лейлы Кахтан!
– Не нужно так нервничать, молодой человек! Сейчас, одну минутку…
Но не успела девушка одарить меня номерком информатория оперативной разведки (а ведь я мог и сам догадаться, растяпа, что звонить нужно в первую очередь туда), как моя шея вздрогнула от холодного металлического прикосновения.
Неужели ствол пистолета? Черт возьми, да это как в комедии про агентов национальной хурманчианской безопасности!
Однако смеяться мне почему‑то не хотелось. Так всегда бывает, когда кинокомедия перемещается с экрана видеокубика в гущу твоей персональной, единственной жизни.
– Не шевелиться, – сказал мужской голос у меня за спиной.
Сразу вслед за этим облаченная в серебристую перчатку рука нырнула мне под мышку и, метнувшись к панели управления видеоокном, нажала на кнопку «Конец связи».
С характерным электрическим шорохом экран погас, а у меня вдоль хребта поползли предательские мурашки.
– Хреновые твои дела, парень, – объяснил тот же вкрадчивый голос. Если бы змеи могли говорить, уверен, голоса у них были бы такие же точно. – Сейчас
ты отдашь мне свою сумку с «Майкрософтом» и медленно, очень медленно, пойдешь по направлению к
тому черному мобилю. Видишь? Да‑да, к тому, который припаркован на стоянке «Макарры». И не вздумай брыкаться л строить тут передо мной бэтмена, рядовой Сергей ван Гримм…
«Боже, они уже и имя мое вынюхали! – ужаснулся я. – Да ладно имя. Они знают даже марку моего пистолета‑пулемета! А ведь я его еще и не доставал!»
Это довольно‑таки неприятная ситуация. Когда «они» про тебя знают все, а ты про «них» – ничего. Кроме того, что «они» – шпионы.
Не оборачиваясь, я покорно отдал ему сумку. Увы, теперь я оказался совершенно безоружен. С деланной непринужденностью шагая в сторону указанного мобиля, я бросил косой взгляд в сторону Лейлы и центаврианца.
Они все еще разговаривали и, кажется, вообще не видели меня и моего конвоира. А может, и видели, но делали вид, что их это не Касается…
Я уже мысленно составлял завещание, как вдруг отчетливо услышал глухое «б‑бац!», вроде как стекло треснуло.
Вслед за этим «бац» мой конвоир взорвался отборной руганью. Между прочим, судя по характерным прищелкиваниям языком, матерился он на каком‑то из веганских диалектов.
Но главное – хищное дуло неведомого ствола на секунду рассталось с моим затылком! Наконец‑то суровые капитаны оперативной разведки восстановят пошатнувшуюся справедливость!
Но, как говорится, на кэпа надейся, а сам не плошай.
На этот раз реакции мне хватило с избытком. Не прошло и трети секунды после неожиданного «бац», а я уже развернулся к моему конвоиру лицом. Не успела окончиться вторая треть, а мое колено уже врезалось во вражеский живот, в то время как локоть правой руки уже вошел гаду в отменно болевую точку между лопатками.
Упал на землю пистолет. Сразу вслед за этим разжавшиеся пальцы шпиона выпустили конфискованную у меня сумку.
Я успел не только отметелить его по первому разряду, но и рассмотреть. Действительно, веганец. Длинные патлы, узкие плечи, перекачанные ноги и руки, непредставительно хилый торс…
Я даже в лицо ему заглянул – между двух хуков, так сказать. Такое себе, обыкновенное лицо. Разве что глаз серьезно подбит, да и другой тоже кровоточит. Оно и понятно: в глазное яблоко впился оптический пластик темных очков. Да еще и губы раскровянены… Будет дураку наука, как надевать на дело солнцезащитные очки.
Особо не размышляя, я снова наподдал веганцу под дых. Интересно, как полиция квалифицирует мои действия? Хорошо, если как самооборону, А если нет?
И только тут до меня доперло, что же, собственно, произошло. Один из беспризорных бумерангов – тот самый, при помощи которого я только что помогал выбить стрекозу‑сюрприз из Волшебного Дерева, – волею случая врезался моему обидчику прямо в очки, очки врезались в глаза, а дальше – как положено…
Однако волею случая ли?
Я медленно обернулся. На расстоянии десяти шагов от нас стоял, широко улыбаясь, тот самый крепыш, который недоел каши. Тот самый, что позабыл сказать мне спасибо. Вот оно, значит, какое «спасибо» оказалось!
– Ну ты крутой пельмень, честное слово! – крикнул я, для острастки еще раз насаживая грудь веганца на свое колено.
– А ты думал. – Он махнул мне рукой и смешался с толпой быстрее, чем я успел сказать еще что‑нибудь.
Толпа в парке между тем успела сориентироваться. Над детской площадкой поднялся несусветный визг. Мамаши хватали в охапку своих детей. Папаши поддерживали падающих в обмороки мамаш. Киберняни накрывали вверенных им чад защитными куполами и звонили по всем доступным номерам: в экстренную медпомощь, в полицию, в управление ЧС и дальше по восходящей вплоть до Господа Бога.
Не обращая на весь этот переполох никакого внимания, я добивал незадачливого веганца. Еще один апперкот… И еще…
Он упал на землю бесчувственным кулем с удобрениями и больше уже не рыпался. Я, взвинченный животным страхом, в последний раз добавил ему по ребрам.
Не знаю, чем бы это все кончилось для веганца, если бы на другом конце площадки не произошло нечто, направившее мои мысли в другую сторону. Вместе с паникующей толпой я услышал звуки четырех выстрелов и, оставив в покое не представляющего более опасности веганца, обернулся.
Ну да! Так я и думал!
То есть ничего такого, лупцуя веганца, я, конечно, не думал. Но мог бы предположить.
Быстро‑быстро перебирая своими длинными ножищами, центаврианец Йом Хоми направлялся в сторону шикарного оранжевого мобиля. А на белых плитах детской площадки, в сени Волшебного Дерева лежала, истекая кровью, Лейла. Ее правая нога судорожно скрёбла землю, а руки были раскинуты в стороны буквой "Т".
Восстановить мотивы Йома Хоми были несложно. Увидев нашу драку, он решил, что ситуация выходит из‑под контроля, и решил сматываться, попутно заметая следы. Вот, значит, замел.
Четыре пули были всажены в привычное к мужским ласкам тело Лейлы по всей науке. Одна – в живот, в солнечное сплетение. Одна – в сердце. Одна – в шею. И еще одна – в голову. Чтобы даже самый искусный реаниматор из оперативной разведки не смог вернуть мозг излишне информированной девушки Лейлы к призрачной жизни мыслящего тростника. Мыслящего и помнящего.
Так вот, значит, чем центаврианские шпионы расплачиваются со своими наивными помощницами…
И тут я осознал, что, если позволю этому гаду центаврианцу уйти, меня перестанет уважать даже моя собственная фотокарточка.
Я поднял с земли оброненный веганцем пистолет и помчался к черному мобилю. К тому самому, к которому пытался отвести меня мой незадачливый конвоир.
Превышая все городские ограничения скорости, мы мчались по бульвару Рождества, украшенному статуями Санта‑Клаусов различной степени бородатости и упитанности. Я – на уведенном черном мобиле веганца, центаврианец – на своем оранжевом.
Мы двигались в сторону космопорта – в этом у меня сомнений не было. Хотя центаврианец и закладывал немыслимые виражи, то и дело заскакивая на периферийные улочки и развязки, обставить меня ему не удавалось.
Между прочим, во время этой сумасшедшей погони выяснилось, что я неплохо ориентируюсь в Анаграве. По крайней мере, центаврианец знал столицу ненамного лучше. Дважды он едва не заехал в тупик, один раз ему пришлось разнести в щепу заграждение ремонтников и выехать на изрытую колдобинами полосу, с которой мы оба едва съехали…
Вообще, было видно, что во время вождения загадочный Йом Хоми думает. В то время как любому водителю Анагравы ясно, что думать за манипулятором мобиля совершенно незачем.
Жалеть приходилось только об одном: гнаться за Йо‑мом Хоми пришлось на обычном, ну, может, чуть более скоростном и комфортабельном, чем обычно, мобиле. А не на гравикаре.
Я льстил себе мыслью о том, что на гравикаре догнал бы Хоми в два счета. И на счет «три» уже приставил бы к уху мерзавца свою пушку…
Что именно я буду делать, когда наконец‑то настигну центаврианца, я так и не решил – времени на размышления у меня не было.
Бить рожу?
Стрелять на поражение?
Держать под прицелом до приезда соответствующих лиц?
Все это вместе или все это по порядку?
Однако я был совершенно уверен: настигнуть Йома Хоми необходимо. Потому что, если бы полиция могла или хотела сделать что‑нибудь, она бы уже, черт возьми, сделала!
А так… Где хоть один патруль дорожной службы? Где? Ведь по городу с бешеной скоростью носятся два представляющих опасность для окружающих мобиля?
Где была охрана парка, когда веганец брал на мушку праздно гуляющего рядового Сержа ван Гримма, находящегося в увольнении? Когда другой козел расстреливал в упор институтку Лейлу Кахтан на глазах у детей и простых обывателей?
Где, в конце концов, хоть какая‑нибудь контрразведка, для вящей стратегической маскировки именуемая «разведкой»? Ведь кто‑то же должен в принципе ловить шпионов?
Ответов на эти вопросы я не знал. Я просто давил на газ и пожирал взглядом упитаный круп оранжевого мобиля со странными, очень странными номерами…
Мы были уже у самого космопорта на улице Космического Спокойствия.
Мы промчались мимо «Тихой пристани» с гигантским футбольным полем, которое просвечивало сквозь частокол желто‑бурых кипарисов. Где‑то там на синтетически‑зеленом поле давал дрозда в составе временной сборной команды правительственной армии форвард
Спайк Дулли.
Я некстати задумался о том, что, если бы во время полета на Марс наши со Спайком капсулы не располагались рядом, я никогда не познакомился бы с этим праведным работоголиком‑танкистом. А значит, никогда не достал бы интроочки и никогда не уличил бы Лейлу.
А значит, не мчался бы сейчас по улице Космического Спокойствия, высунув язык от напряжения и тревоги. Выходит, если бы не прихоть компьютера, выдавшего нам со Спайком билеты на соседние места, Лейла была бы жива.
Правду говорят: наша жизнь нагромождение случайностей. Иногда – счастливых, иногда – не очень.
Мы ехали вдоль длинного стеклокерамического забора высотой метра эдак четыре. Как и положено забору, этот был разукрашен затейными граффити. Там было на что посмотреть: видеоряд не ограничивался простенькими «мазафака». В частности, квант моего внимания отожрал откровенно подстрекательский призыв:
Если ты герой в натуре – Так нассы в прокуратуре!
Были и политически неактуальные мысли, выраженные в форме детской считалочки. Каждая буква стишка имела метра три в высоту.
Раз, два, три, Раз, два три, Жопу скату подотри!
Оранжевый мобиль уверенно лидировал, поднимая тучи красной марсианской пыли. Я не особо торопился сокращать дистанцию – куда ему деваться? Левых поворотов не намечалось, справа тянулся забор космопорта.
А что там впереди? Ну, заправочная станция кэбов. Да закусочная «Ням‑ням» с десятком мирно припаркованных мобилей. За ними – несколько километров пустой дороги, упирающейся в юго‑западные, самые непопулярные среди трудящихся и курортников Марса грузовые ворота космопорта. Откровенно, говоря, я очень надеялся, что вот там‑то нас точно поджидает какой‑нибудь занюханный кордончик полиции…
Промчавшись мимо закусочной, я снова погрузился в облако красно‑розовой пыли. Из‑за этого‑то облака я не сразу понял, куда делся оранжевый мобиль. Не мог же он уйти в подпространство, в самом деле!
А что, если мог?
Чушь собачья!
Я резко остановился. Слева от дороги – каменистая, не облагороженная никакими агрофокусами пустошь.
Вдалеке, в бурой дымке – унылая промзона.
Справа – забор с сильно поредевшим и содержательно поскучневшим по мере удаления от города граффити.
Впереди – тоже пусто. Может, центаврианец в небо взмыл, как жаворонок?
Подозрительно озираясь, я вышел из мобиля и поднял глаза к небу.
Небо как небо. Радуга, слепящее термоядерное солнце, рядом – еще одно солнце, богоданное. Бледное, правда, и маленькое…
Вдруг на мои издерганные уши обрушилась настоящая лавина звуков. Впрочем, к мобилю это снова‑таки не имело никакого отношения. Уж я‑то знал это ритмичное фырканье! Взлетал не очень вместительный космический кораблик…
Я повернулся в сторону скрытого забором космопорта и обмер. На заборе прямо перед моими глазами висела неброская, особенно на фоне яркого граффити, синим по белому, табличка: «Вход‑32». Рядом – тускло переливающийся значок в виде парящей в пространстве розы: «эстетическая голограмма».
Это значит, что из эстетических соображений (хотя при чем тут эстетика – ведь пустырь же?) вход замаскирован под стандартный участок забора. Кому надо – те знают, где вход. А кому не надо – тот и не узнает…
Не требовалось быть Эйнштейном, чтобы определить: именно туда, в этот лаз, и зарулил Йом Хоми, пока я предавался пустым мечтам о спасительном полицейском кордоне.
Я пытался повторить подвиг центаврианца и заехать в космопорт по‑человечески, но потерпел поражение. Замок «Входа‑32» требовал какую‑то загадочную «дипломатическую карту». Неужели эта центаврианская сволочь еще и дипломат, ко всем своим достоинствам?
Ну да. Странные номера на оранжевом мобиле – дипломатические. Я мог бы и быстрее догадаться…
Может, попросту перелезть через забор?
Однако внимательный осмотр препятствия говорил о том, что это не лучшая идея. Густая сеть биошокеров наверху не оставляла надежды, что мне удастся спуститься с той стороны целым и невредимым.
– Ну кому нужна такая жестокая защита? Подумаешь, какой‑то драный коммерческий космопорт! Какие там могут быть секреты? – проворчал я себе под нос.
Правда, справедливости ради нужно сказать, что, судя по обилию граффити, по вечерам возле этого забора наверняка полно подвыпивших и обкуренных подростков. И посредством биошокеров муниципалитет Анагравы спасал не столько призрачные секреты космопорта, сколько жизни своих не вполне половозрелых жителей.
Что же делать?
Толковая мысль пришла в мою голову, как обычно, неожиданно.
«Если я не могу перелезть через забор, значит, нужно через него перелететь!»
Спустя минуту мой мобиль уже мчал к закусочной. Словно заправский рейнджер из антитеррористической группы, я пулей выскочил из кабины мобиля, вставшего аккурат рядом с новехоньким кэбом.
Облюбованный мною аппарат не был беспризорным. Более того, водитель сидел на положенном ему месте и уплетал горячую лапшу с креветками из ведерка с эмблемой системы закусочных «Ням‑ням».
– Извини, дружище, но мне очень нужен твой кэб, – буркнул я, словно коршун хватая несчастного за шиворот и не очень‑то деликатно выволакивая его из кабины.
Не успел водитель окончить свою тираду, смысл которой в целом сводился к описанию моей родословной, а я уже уселся на его загаженное лапшой и креветками сиденье и что было дури дернул на себя манипулятор. Завывая холодными двигателями, кэб неохотно пополз вверх.
Для кэба преодолеть забор космопорта было делом плевым. Разве что штраф за такие развлечения был равен тысяче восьмистам талерам.
Впрочем, до денег ли мне было в тот день?
* * *
Даже самый тихоходный кэб быстрее любого, даже самого быстроходного мобиля. Вот почему на месте шпионов я пользовался бы только кэбами.
Впрочем, шпионов я тоже понимаю. Конспирация, легче затеряться среди таких же мобилей простых трудяг и тому подобное.
Но в этот раз конспирация сыграла с центаврианцем Йомом Хоми злую шутку. Я не только быстро обнаружил его, но и быстро догнал.
Йом Хоми мчался в направлении двадцать четвертой, приватной взлетно‑посадочной зоны по служебной, транспортной полосе, исполинской змеей вихлявшей между стоящими под погрузкой и недавно севшими транспортами. Даже в кабине кэба было слышно, как разоряются диспетчеры двадцать второй и двадцать третьей зон – тех самых, по которым он проезжал. Да они вопили как резаные! Вся их работа шла коту под хвост – вместо царства порядка космопорт превращался в вертеп!
Диспетчеры диспетчерами, а ни одного полицейского я все еще не приметил, хотя и выворачивал шею во все окна.
«Они как сговорились! У нас за такие дела уже оставили бы без зарплаты всю роту!» – подумал я.
Не то чтобы я был таким уж асом в пилотировании кэбов, но зависнуть над оранжевым мобилем центаврианца на высоте тридцати метров и держать приблизительно ту же скорость, что и он, мне умения хватило. Впрочем, не успел я подивиться своей ловкости, как брюхо кэба с характерным металлическим звуком чиркнуло о пролет невесть откуда выехавшего погрузочного крана. Фонтаном полетели искры, я порядочно струхнул и поначалу даже потерял управление.
Но – обошлось. На самом деле, пройди мой кэб на три миллиметра ниже, это столкновение стало бы для меня фатальным. И тогда: здравствуй, молодчага Зигфрид! Привет, Тони Сицилия! Как у вас тут, в раю? Свеж ли нектар, не забродила ли амброзия?
Теперь уже было совершенно ясно, что Йом Хоми правит к небольшой центаврианской яхте, стоявшей на приватной взлетной площадке двадцать четвертого уровня в полной взлетной готовности. Мы были так близко, что я даже смог прочитать название: «Скорта».
Мне показалось, что надо нагло приземлиться прямо перед Йомом Хоми и остановить его машину парой очередей из пистолета‑пулемета. Повязать мерзавца и дотащить до тыквообразного здания космопорта – того самого, что сияет колдовским светом в половине рекламных роликов, Превозносящих каникулы на Марсе. И наконец‑то сдать негодяя властям. Там‑то уж наверняка должна быть полиция. Ну хотя бы таможенники!
Однако моему плану не суждено было осуществиться. Поскольку с борта такой смирной с виду «Скорты» по моему кэбу открыли огонь!
Собственно, я понял, что в меня стреляют, только когда первые пули прошили ветровое стекло кэба и просвистели над моей садовой головой. И ежу было ясно: срочно нужно взять повыше.
Я и взял. Но на излете моего виража треск автоматных
очередей сменился плотоядным ревом… ревом «Сьюздали»!
Нет, откуда? Откуда‑а‑а‑а‑а?!
Не успел я выровняться, как в дисплее заднего обзора показались веселые картинки. В меня попали. И теперь узкий задок моего кэба пушился дымом с огненной жилкой.
К счастыо, попали не из «Сьюздали», а из ее брата меньшого по имени «Китеж». Да и попадание было, похоже, касательным. Меня всего‑то зацепило. Но ведь и кэб – не танк, это любой Спайк Дулли вам подтвердит!
Господи, если бы я догадывался, что мое увольнение на Марс, которое началось так шикарно, окончится воздушным боем, ноги моей не то что в Анаграве, но и вообще в этой долбаной Солнечной системе не было бы еще лет десять!
«Садиться любой ценой!» – стучало у меня в мозгу.
Я всем корпусом навалился на манипулятор. Кэб камнем ухнул вниз…
Я знал – когда огонь доберется до гравидвигателей, которые расположены под брюхом, произойдет неизбежный взрыв, после которого от рядового Сержа ван Гримма останутся одни лишь не очень приятные воспоминания. По моим расчетам, до взрыва было не более двадцати секунд.
Пятнадцать секунд… Мой подбитый кэб падает в двухстах метрах от «Скорты».
Десять секунд… Поскребывая брюхом о шероховатый базальт взлетно‑посадочного поля, аппарат с горем пополам останавливается, влипнув вмиг смявшейся мордой в заграждение, отделяющее зону двадцать четыре от зоны двадцать пять.
Шесть секунд… Я хватаю в зубы пистолет‑пулемет, открываю дверь кабины и, мобилизовав всю волю к жизни, набираю полные легкие мерзкого химического дыма и совершаю последний рывок…
Три секунды… Мою ногу пронзает дикая, обжигающая боль.
Уже потом, после, мне скажут, что в этот момент в мою правую ногу впились одновременно четыре «кусачие», хорошо хоть не разрывные, пули…
Со «Скорты» продолжают стрелять. Я думаю, если бы не дым от пожираемого пламенем кэба, одной простреленной ногой я бы не отделался…
Одна секунда… Завывая от боли, я откатываюсь в сторону и, втиснув закопченное лицо в базальт, закрываю голову руками.
Да, мой кэб все‑таки взорвался. Правда, не через секунду, как я рассчитывал. А немного позже. Что, впрочем, не так уж принципиально.
Взорвался он с особым чавкающим звуком, словно тысячекилограммовый спрут отрыгнул после сытного завтрака кашалотинкой.
В какую бы укромную щель заползти, чтобы, по крайней мере, меня не доставали очереди со «Скорты»?
Я поднял голову. То, что я увидел, сильно обогатило мои представления о жизни и людях.
Нет, оранжевый мобиль центаврианца не доехал до «Скорты». Судя по потекам копоти, его достали из «Китежа» приблизительно в то же время, что и мой кэб. А судя по обилию потеков копоти, именно в него с борта «Скорты» в основном и метили.
Я увидел и самого Йома Хоми.
Каким‑то чудесным образом ему, уже раненному, удалось выбраться из горящего мобиля. И теперь он полз по направлению к «Скорте», хрипя что‑то невнятное на центаврианском. А может, и на интерлингве. С обгоревшими губами, с пузырящимся от ожогов лицом, ему было не до правильной дикции.
Учитывая, что руки Йома превратились в обугленные культи, что его серебристый костюм местами тлел, а местами – на спине и на плечах – нехотя горел, Йом просто‑таки ставил рекорд ползучести. Пожалуй, если б мои ноги и руки превратились в головешки, мне вообще не пришло бы в голову рыпаться…
Контейнер с инфокристаллами, узнаваемый, хотя и порядком закопченный, валялся на полпути между пожарищем мобиля и ползущим Йомом. Видимо, поначалу он рассчитывал прихватить контейнер с собой, на «Скорту». Но потом передумал.
До моего слуха донесся вой полицейских сирен и родное металлическое грюканье. С трудом ворочая шеей, я проявил любознательность.
Мама моя дорогая!
Со всех сторон ограждения двадцать четвертую зону окружали люди в экоброне. Не менее трех десятков «Сьюздалей» глядело на «Скорту» со всех сторон. А по въездному серпантину ползла…. целая колонна бронетехники с опознавательными знаками марсианских Сил Самообороны!
А вот теперь «Скорта» благополучно включит планетарные двигатели, обставив всю эту банду, поспевшую к шапочному разбору. Жаль, что во время ее взлета я, скорее всего, поджарюсь, как гренок, брошенный в доменную, печь!
На мгновение зона двадцать четыре погрузилась в гнетущую тишину. И если бы не грохот планетарных двигателей «Скорты», от которого на моей беззащитной голове загорелись волосы, я бы вообще подумал, что все уже окончилось.
Когда пекло стало просто невыносимым и я наконец‑то поднял голову, а случилось это минуты эдак через две, я с удивлением обнаружил, что это был отнюдь не старт «Скорты», а ее взрыв.
Это очень в их традициях – я имею в виду, в центаврианских. Не сдаваться врагу, – никогда, ни за что, ни при каких условиях…
…Двое в экоброне уволокли меня прочь, в душистые объятия медицинских сестер, наркоза, кондиционированного воздуха.
– А теперь, сениор ван Гримм, мне хотелось бы знать, почему вы сразу не сообщили в полицию или в Управление Оперативной Разведки.
– Ну я ведь уже объяснял лейтенанту Чориари…
– Я ознакомился с вашими объяснениями. Они показались мне неубедительными…
– Чего же вы от меня хотите? Чтобы я повторил еще раз свои неубедительные объяснения?
– Нет. Этого я не хочу. Я планирую услышать от вас более внятный рассказ о том, как получилось, что за несколько дней, которые вы провели рядом со шпионкой Лейлой Кахтан и ее подельницей Джонни Боссик…
– Да кто вам сказал, что Джонни ее подельница?! Кто это сказал? Она совершенно ни о чем не подозревала! Вы же ничего не доказали!
– Не спорю, сениор ван Гримм. Прямых доказательств ее вины у нас еще нет, – кивнул майор Зонн, и три его подбородка на мгновение превратились в пять. – И все‑таки нам кажется подозрительным, что за несколько лет…
– Послушайте, сениор Зонн, а не кажется ли вам подозрительным, что ни один из чинов Космофлота, пехоты, танковых войск ничего не заподозрил после психосканирования? Интересно, если тетрарху не хватило подозрительности докумекать, что его мозги как следует промыли в этом гнезде разврата, то чего требовать от Джонни, она же еще девчонка?
– Скажете тоже, «девчонка», – презрительно скривился майор Зонн. – Да будет вам известно, сениор ван Гримм, что Джон Боссик медицинским путем…
– Мне об этом известно. Но, насколько я знаю, трансгендер пока что не запрещен законодательно.
– При чем тут законодательство?! Я вам говорю о моральной оценке! – вроде как обиделся на меня майор Зонн.
– Видать, плохо у меня с моралью.
Помолчали.
– Мы отклонились от темы, – встрепенулся майор. –
Итак, вернемся к тому дню, когда вы обнаружили психосканер…
– Мне добавить нечего. Я уже все подробнейшим образом изложил. Лучше вы мне скажите, наконец, в чем меня обвиняют? Вот уже два дня никто из ваших не в, состоянии это четко сформулировать! Мурыжите меня тут… А мне, между прочим, жалованье в это время начисляют на мой бригадный счет в Декстра Порте!
– Хотите формулировок – пожалуйста. Пункт первый. Своими действиями, невольными или намеренными, вы, рядовой Серж ван Гримм, способствовали тому, что рухнула целая ветвь шпионской сети центаврианцев…
– А вы бы предпочли, чтобы я своими действиями эту ветвь бережно, и нежно взлелеял? – не выдержал я.
– Не перебивайте, сениор ван Гримм, – строго сказал майор. – Если бы вы своими действиями в парке, намеренными или невольными, не спугнули центаврианского резидента, орудовавшего в Анаграве под дипломатическим прикрытием, мы могли бы раскрыть и обезвредить крупную шпионскую и, вероятно, террористическую группировку…
– Значит, пусть бы тот веганец меня попросту убил, да?
– Я этого не говорил.
– Нет уж – говорили! Мои действия в парке, намеренные или невольные, как вы изволили выразиться, были обусловлены тем, что мне в затылок смотрело дуло пистолета! Между прочим, тогда в парке на меня глазело не менее пятидесяти человек. Любой из них подтвердит – так все и было! И потом, каким, интересно, образом вы могли бы раскрыть и обезвредить эту самую группировку, если не знали о самом ее существовании?
– Рано Или поздно мы вышли бы на ее след!
– Рано или поздно? Это все равно что сказать: «Рано или поздно Содружество победит кровернов»! Если бы не я, вы бы никогда вообще об этой сети не узнали. Поэтому можно считать, что вы ничего не потеряли. А наоборот – приобрели! Не станете же вы отрицать, что тот контейнер, который остался на взлетно‑посадочной площадке, содержал инфокристаллы?
– Не стану.
– И наверное, не станете отрицать, что к вам в руки попали два отпетых шпиона – собственно Йом Хоми и веганец, которого я отделал тогда в парке!
– А вот здесь вы ошибаетесь, сениор ван Гримм. – Они попали к нам в руки уже мертвыми…
– Рассказывайте сказки! Я, конечно, не доктор, но я знаю, что такое смертельные ожоги. Йом Хоми еще ползал, когда подлетели ваши соколы в экоброне. Это значит, вылечить его было – раз плюнуть…
– Дело не в ожогах, сениор ван Гримм.
– А в чем? Или, может, вы скажете, что я того веганца избил до смерти?
– И Хан Соро‑Соро, и Йом Хоми покончили жизнь самоубийством, когда поняли, что обречены попасть в наши руки. Они активировали ампулы с ядом, которые были имплантированы в их ротовые полости.
– Я об этом не знал.
– То‑то же! Любой, кто хотя бы интересуется тем, чем живет родная разведка, знает, что главной и самой неприятной особенностью центаврианского шпионажа является готовность всех его субъектов расстаться с жизнью при малейшей опасности. И если бы вы это знали, вы не наломали бы столько дров!
– Если бы у бабушки были яйца, она была бы дедушкой, – буркнул я. – В таком случае скажите мне, почему, если Лейла Кахтан была центаврианской шпионкой, Йом Хоми застрелил ее, когда увидел, как я разбираюсь с этим вашим… Соро‑Соро. Почему Лейла не приняла яд?
– Ну… я нарочно упростил ситуацию, когда говорил, что Лейла Кахтан – центаврианская шпионка. На самом‑то деле этот Йом Хоми просто держал ее накрючке.
– На денежном крючке?
– Не только денежном, сениор ван Гримм. Мы недавно выяснили, что братья Лейлы принадлежат к опасной религиозной террористической организации «Калам». Сейчас они оба находятся на Центавре. Ожидают, пока там выберут меру наказания: девять месяцев в сурдокамере или горячее распыление.
– А при чем здесь Лейла?
– По моей гипотезе, Йом Хоми, кстати сказать занимавший у себя на родине пост в Исполнительном Собрании, обещал Лейле Кахтан в случае ее успешной работы посодействовать смягчению наказания.
– Гипотеза что надо! – Я поднял вверх большой палец. – Только непонятно, зачем при этом Лейле платили деньги.
Честно говоря, после разговоров с майором Зонном и лейтенантом Чориари я был не очень высокого мнения об оперативной разведке. Все гипотезы у них были какие‑то кособокие, все претензии ко мне – нелепые…
Но самым ужасным было осознание того, что на Декстра Порте, куда меня, скорее всего, все‑таки отпустят (не сажать же меня в девятимесячную сурдокамеру с последующим горячим распылением!), моего возвращения наверняка дожидаются старые знакомцы под руководством капитана Арагве. С теми же самыми дегенеративными вопросами.
– Вижу, вам не нравятся мои гипотезы, – посуровел майор Зонн. – Тогда я вернусь к главному. Помимо прочего, вас обвиняют: в угоне и приведении в негодность кэба; в противозаконном нарушении границ космопорта; в вождении кэба в нетрезвом виде… И еще тут фигурирует непроверенная информация о драке в танцбаре «У Кролика»…
Все‑то этим гадам было известно!
– А в браконьерстве и совращении несовершеннолетних меня, случайно, не обвиняют? – спросил я.
Майор Зонн юмора не понял. Он пошуршал своими бумагами и ответил:
– Нет. Таких пунктов в обвинении нет. Но если вы готовы к добровольному признанию и по этим пунктам…
– Нет‑нет‑нет! – Я отчаянно замахал руками.
Майор Зонн, который‑конечно же юмор понял, – я наконец увидел это по его смеющимся глазам, – немного смягчился.
– Тюрьма вам, конечно, не грозит. Отделаетесь штрафами, – разоткровенничался он.
– Можно подумать, у меня деньги есть… Там как накалькулируют наши неподкупные – потом всю жизнь не расплатишься!
– Ничего, займете у кого‑нибудь… Или продлите контракт с правительством… Или кредит возьмете…
– Можно подумать, хоть один банк даст кредит потенциальному смертнику.
– Кому?
– Ну, я хотел сказать, рядовому первого класса…
– Да вы не расстраивайтесь так, – еще больше смягчился капитан Зонн. – Лучше подумайте о положительных сторонах дела…
– Это о каких, например? – с ехидцей спросил я.
– Например, о том, что все‑таки именно благодаря вашим не вполне корректным действиям мы получили представление о том, какого рода информацией торгует шпионская организация «Гон»…
– Кто?
– Организация, к которой принадлежали Йом Хоми и его компаньоны с яхты «Спарта»…
– «Скорта».
– Ах, ну да, конечно же «Скорта»!
– И какой же?
– Те инфокристаллы, что попали к нам в руки, содержали преимущественно результаты сканирования участков моторно‑динамической памяти. Грубо говоря, тех участков, которые отвечают за навыки вождения – транспортных средств, в том числе – космических, за обращение со сложными приборными комплексами и системами…
– Не понимаю, кому это нужно, – пожал плечами я.
– Это как раз элементарно. Всем, кто по тем или иным причинам имеет желание, но не имеет возможности обучаться, например, вождению планетолета, пилотированию десантного катера или стрельбе из «Сьюздали».
– Что, есть и такие идиоты в нашем родном Содружестве?
– Представьте себе, есть. И немало. Как правило, речь идет о гражданах автономных колоний, которые располагают технологиями, но не имеют лицензий на изготовление современных вооружений. В частности, о центаврианцах и веганцах. Наконец, можно заподозрить и представителей других цивилизаций с повышенным индексом агрессивности…
– Вы хотите сказать, что, возможно, где‑то в глухих лесах сидят, скажем, хурманчи и обучаются стыковать два космических крейсера, используя как руководство к действию информацию, снятую с мозгов какого‑нибудь корветтен‑капитана, вроде того, которого я как‑то видел у Лейлы Кахтан?
– Грубо говоря, так…
– Ну дела! – сказал я и прикурил очередную – наверное, десятую за наш разговор – сигарету.
Тогда я не очень‑то поверил майору Зонну. Уж больно фантастично звучали его рассказы. Тогда меня больше волновала сумма штрафов, которую мне начислят наши долбаные стражи мировой справедливости.
Вполуха слушая болтливого не по званию Зонна, я размышлял о том, где бы найти адвоката позубастей, да еще о том, что перед отлетом на Декстра Порту хорошо бы выкроить минутку и зайти к Джонни попрощаться. Интересно, как она будет платить за квартиру в одиночку?
Идиот! Если бы я знал, с какими субчиками мне придется иметь дело в самом скором времени, я бы слушал майора Зонна повнимательней…

Глава 8
КАК Я СТАЛ КАПРАЛОМ

Гордыня – страшное зло. Она заставляет нас предпочитать глупым людям опасных.
Michael Baytalsky

«Опять эти траханые кабинеты!» – взвыл я, когда двери за мной закрылись.
Так уж вышло, что последние недели я, почитай, только и делал, что перелезал из логова одной очень важной персоны в логово другой, еще более важной персоны. И получал при этом пендели.
На сей раз я даже толком не знал, кто меня «приглашает». И это добавляло ситуации пикантности.
«Только бы не капитан Арагве», – заклинал я судьбу, нервически вертя в руках портсигар.
Нет, капитан Арагве тут был ни при чем.
– Вы Серж ван Гримм? – спросил, вставая мне навстречу, высокий блондин с умными серыми глазами.
«Высокий» – это, пожалуй, мягко сказано. Правильнее было бы «высоченный». Росту в моем собеседнике было не менее двух с лишним метров. Коренной марсианин, что ли?
Кандидат в марсиане был одет в штатское. Поколебавшись чуток, я отверг уставное долдонство и ответил без выкрутасов:
– Да, это я.
– А я – Эверт. Эверт Вальдо, – представился блондин, приветственно протягивая мне руку‑лопату.
Рукопожатие у него было крепким, но каким‑то невоенным. Да и с каких это пор незнакомые военные здороваются друг с другом за руку?
– Я капитан аналитической разведки, – пояснил блондин с неуместной, на мой взгляд, улыбкой.
На какую‑то секунду у меня отвисла челюсть – ни фига себе!
– Рад знакомству, сениор! – Я вытянулся во фрунт.
– Отставить «сениор». И всю прочую армейскую чушь – тоже отставить, – скривился Эверт. – Так мы далеко не уедем.
Ну, отставить так отставить, согласился я.
– В таком случае мне можно сесть?
– Садитесь. Если хотите – можете курить, – добавил Эверт. – Будет еще лучше, если вы и меня угостите сигаретой. Видите, такая прорва работы, что некогда спуститься в холл к автомату.
Я ухмыльнулся и протянул ему свой портсигар. Я сразу просек: этот капитан Эверт Вальдо – очень необычный военный. Не было в нем ни строгости, ни высокомерия. Это, кстати, меня отнюдь не обнадежило, а, наоборот, насторожило.
Как вскоре выяснилось, не напрасно.
– Перейдем к делу. – Эверт глубоко затянулся. – Я предлагаю вам, Серж, перейти под мое начало. Мне поручено возглавить разведывательную экспедицию в сектор АН‑9007. В основном персонал уже подобран.
Не хватает только заместителя командира взвода.
– Взвода?
– Да. Взвод, правда, у нас размером с отделение. Человек восемь‑десять, не больше. – Эверт довольно обаятельно улыбнулся. Вроде сказал «такая вот херня».
– Вы, наверное, что‑то путаете, сениор, то есть, прошу прощения, господин Вальдо… Мне и рядового первого класса только недавно присвоили. А чтобы взводом командовать, даже из восьми человек, нужно быть сержантом. Ну хотя бы капралом…
– Так в чем проблема? Будете капралом! – пожал плечами Эверт.
– Но ведь боевого опыта у меня совсем мало… Собственно, Глокк был единственной…
– Один Глокк стоит десяти других операций, ведь так? Также я знаю о ваших похождениях на Марсе. И в отличие от Особого отдела, полагаю, что вы действовали единственно верным образом. Вы ведь не располагали всей полнотой информации. В другой ситуации проявленная вами инициатива, возможно, могла бы спасти целое соединение Флота.
«Кажется, вся Галактика скоро будет знать о моих похождениях на Марсе», – подумал я. Мое тщеславие это, конечно, тешило, но, судя по последним словам, Вальдо мне бессовестно льстил. Это насторожило меня еще сильнее.
– А если я откажусь?
К чести Эверта нужно сказать, что скрывать свою растерянность он даже не пытался.
– Знаете, Серж… Об этом я как‑то не подумал… Что будет? Да что будет – пошлют вас через четыре дня на
какой‑нибудь Освальдхоф… Или, скорее, на Короллу, недели через две. И будете вы там красную грязь месить да из «Сьюздали» меоравиолей гасить…
«Интересно, – подумал тогда я, – он сроки и названия планет из головы берет, просто для примера? Или на самом деле есть такие планеты, на которых назначены операции?»
– А потом, на Королле или на Освальдхофе, вас, скорее всего, убьют, дорогой Серж, – сказал Эверт. – Потому что в войне с кровернами мы пока не выиграли ни одной планетарной битвы. Эта информация, к слову, является правительственной тайной и разглашению не подлежит.
Ни иронии, ни цинизма. Сухая констатация фактов. А во втором смысловом слое – тревожный красный маячок: «Серж, правительственные тайны кому noпало не доверяют. А если случайно доверили кому‑нибудь не тому – Особый отдел может занервничать проследить, чтобы носитель секретов прогулялся без гермошлема на несвежем воздухе».
– А если я соглашусь? – спросил я. На самом деле в глубине души я уже согласился. А спрашивал больше для проформы. – Что меня ждет хорошего?
– Хорошего? Стандартное жалованье капрала пехеты плюс надбавки. Между прочим, одни только набавки помогут покрыть ваши гигантские марсианские штрафы. – Вальдо подмигнул мне, дескать, он в курсе. – Так что я бы на вашем месте соглашался.
– Ну а что придется делать‑то?
– Да как всегда, – усмехнулся Эверт. – Убивать плохих и защищать хороших.
– Это нам еще в учебке рассказывали. На первом занятии курса «Этика военнослужащего». А поконкретней можно?
– Можно. Охранять меня от разумных гуманоидов и негуманоидов – в частности, кровернов. И от неразумных тварей – тоже охранять. Во время моей исследовательской деятельности.
– Не служба, а курорт. А что запрещено?
– Запрещено нарушать приказы. Мои или комвзвода ворэнта Свечникова. А еще – запрещено быть тупым и бесчувственным. И это не шутка..
В крайней задумчивости я прикурил новую сигарету от подаренной Ченрм зажигалки, выполненной в форме обнаженной женщины с тремя грудями – символ плодородия у хурманчей, кажется. И задумался…
Положим, с чувствами у меня порядок. Но кто поручится, что этот самый мегаинтеллигентный капитаг не сочтет меня тупым до бесчувствия после второго разговора?
– Скажите, господин Вальдо, а почему вы вообще выбрали меня? Ведь много же солдат кругом…
– Хотите, я совру, что по результатам психометрии выяснилось, будто вы, Серж ван Гримм, – то, что доктор прописал? И швец, и жнец, и на дуде игрец? Или что вы – сигом нового поколения, который сам не подозревает о том, что он не человек?
– Честно говоря, нет.
– В таком случае наберитесь терпения. Когда‑ни будь я расскажу вам правду.
Ясно и ежу, что с такими вводными я просто не мог отказаться. Эверт Вальдо был обаятелен, словно профессиональный актер, воспитан и сдержан, словно центаврианский нобиль, и вдобавок умен, как бес. Я уже заметил: встретив в человеке сочетание этих качеств, я готов идти за ним на край света. Так что прощай, зануда Чен! Пока, простофиля Заг. Выздоравливайте, сержант Гусак! Мы обязательно встретимся снова!
Если выживем, конечно.
* * *
Рейдер дальней разведки «Юнгер» – место что надо.
Кормят неплохо, да и команда нескучная: Эверту Вальдо хватило смелости (и, главное, влияния) набрать «гендерно‑смешанный» экипаж.
После завтрака мы занимаемся на тренажерах, в том числе и на «паззловых» – чтобы не терять интеллектуальной формы. Потом – с расстановкой обедаем. Далее следует свободный час, который я, как какой‑нибудь безмозглый хурманч, провожу за видеокубом. Большинство моих новых боевых товарищей предпочитают личную жизнь (удивляюсь, когда все они успели, так сказать, «перезнакомиться»). Следующие полтора часа мы балуемся с командой «Юнгера» метаболом.
А там, после ужина и трепа за бутылочкой безалкогольного пива, пора и на бочок.
Комвзвода Свечников, невысокий коренастый русский, очень старательно изображает из себя постороннего. А Эверта я вообще видел два раза, да и то мельком.
Одна тошнота: прыжки. «Юнгер» запускает маршевые двигатели. Нас загоняют в капсулы. Мы совершаем оперативный переход. Мы вылазим из капсул и идем доедать завтрак. Через восемь часов нас снова загоняют в капсулы. Один прыжок, другой, третий…
На восьмом я сбился со счета.
Что за планеты видят астрогаторы корабля после этих прыжков? Почему мы так часто входим в подпространство? Отчего «Юнгеру» сразу не войти в сектор АН‑9007? Не хватает дальности прямого прыжка? Так какая же тьмутаракань, должно быть, этот таинственный сектор, если рейдер дальней разведки не может достичь его одним махом!
Или мы просто путаем следы? Сбиваем с толку неведомых соглядатаев противника? Ни Эверт Вальдо, ни старшие офицеры «Юнгера» не считают своим долгом ставить нас, в известность. Сколько дней, а может быть, недель мы проведем в Пространстве – даже этого нам не выведать.
Наш взвод предоставлен самому себе. Может быть, про нас просто забыли?
В таком режиме мы прожили пять дней, пока не наступил шестой.
После очередного прыжка мы отправились в зал для метабола, размять наши бездельные мускулы. На каждом из нас, помимо противоударного комбинезона, был гравипояс, что позволяло нам парить и плавать в воздухе, бросаться наперерез игроку вражеской команды не хуже ястребов и зависать под потолком не хуже скатов.
Правила метабола были простыми, как раз по мне. Беги, лети, хватай, лягайся и рвись к цели с прижатым к груди сокровищем – уведенным мячом! Желательно только не выбить кому‑нибудь из «гномов» глаз локтем. Нельзя также устраивать большие свалки с битьем по лицу. А жаль, между прочим.
Фактически метабол представляет собой нечто среднее между традиционным американским футболом, волейболом и регби. Соответственно, имеются две пары ворот и три типа игроков – «высотники», «гномы» и «отбиралы».
«Гномы» отвечают за нижние, «футбольные» ворота, которые, правда, расположены на высоте двух метров. А «высотники» – за «баскетбольную» корзину (семь с половиной метров). «Отбиралы» профессионально отбирают мяч. Остальным «отбирать» (но не «хапать»!) запрещается.
Чтобы допрыгнуть до «баскетбольной» корзины с мячом, нужно проявить большую ловкость, поскольку искусственно ограниченная линия максимальной высоты, на которую могут затащить гравипояса, оканчивается на два с половиной метра ниже корзины, а опереться в воздухе не на что – только на плечи своих «гномов» и «отбирал».
Слава богу, в тот день по жребию мне досталась роль «высотника».
– Ну давай, давай! Ну давай же! Ну что ты за мудила?! Сунь же ему как следует! – Это наш специалист‑подрывник Эстер Карлскрона в запале игры подбадривала рядового Файзама Рахими, «отбиралу».
Мгновение назад, дерзко продефилировав почти под самым потолком, Файзам спикировал вниз и попытался завладеть свободно летящим мячом на вражеской территории. Через секунду двое плечистых «высотников» из палубной команды «Юнгера», чьих имен я еще выучить не успел, уже держали его за ноги, а третий, «отбирала», пытался выдрать мяч у свернувшегося над добычей ежом Файзама.
– Да лягни его как следует! Нечего миндальничать!
– Правильно, Эстер? – кричала сержант Медицинской Службы Беата Даль. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы определить, что Беата и Эстер спят друг с другом. Я лично понял это в первый же день.
– Чем орать, так лучше полетели поможем. А, ч‑черт! Я же сегодня «гном»! – взвыла рядовая первого класса Тайша Вассерфаль, в отчаянии треснув себя кулаком по бедру.
Она была прелесть как хороша – коротко остриженные кудрявые волосы, ясные зеленые глаза, дивные формы… Но – увы: меня, кажется, опередил рядовой Джо Топак, землянин из Мюррейской автономии австралийских аборигенов.
Топак прорвался на помощь Файзаму. Спустя секунду доблестный абориген профессионально раскидал свалку (недаром же он был тренером по греко‑римской борьбе!) и отдал мне пас.
– Мне! Серж! Давай мне! – верещала Тайша, взмывая на недопустимую для «гномов» высоту.
– Не слушай ее! Ей же нарушение вкатают! – взревел центаврианец Кизи Кен Аман, очень рассудительный молодой человек.
Пока я соображал, кому же дать пас, а длилось это доли секунды, на спину мне бросился водитель‑пилот Абубве.
– Там еще один! Серж! Я сейчас! – кричал мне Файзам, что было мочи выгребая в мою сторону.
Я и не заметил, как «высотник» команды супостата, которым оказался не кто иной, как флэг‑лейтенант Иштван Радуль, между прочим первый комендор «Юнгера», уже подобрался ко мне снизу и, о ужас, схватил меня за ноги, чтобы облегчить работу своим «отбиралам»…
– Не сдавайся, Серж! Держись! – советовала мне Тайша, оживленно жестикулируя.
– Я уже иду! – заверил меня Лесь‑Николай Гайдамака…
Тем временем добытый с такими трудами мяч у меня все‑таки вырвали, И в два паса пилот посадочного катера Дюваль вае Литта, с огромными, как у гориллы, лапами, вбросил его в баскетбольную корзину прямо над моей головой, в нашу родную корзинку…
– Мудила!
– Наша взяла!
– Маздай!
– Козел!
– Победа!
– Дегенерат!
– Ура‑а!
В общем, как и на всех матчах по всем видам спорта, кричали разное… В зависимости от принадлежности к той или иной команде. Гвалт стоял такой, что никто из нас не заметил, как в зал для метабола вошел ворэнт Свечников.
Он никогда не играл с нами, говорил, что не умеет. Не знаю кто как, но я лично понимал: не играет Свечников потому, что боится потерять авторитет во вверенном ему взводе. Попробуй его сбереги, этот авторитет, когда каждые десять минут двое молодчиков раздирают тебя напополам, как жареного краба в ресторане, на глазах у твоих подчиненных…
Что же до умений, то никаких особых навыков для игры в метабол не требуется. Кроме владения техникой перемещений в гравипоясах. Ну да этому всех учат в первую же неделю в учебке…
– Взвод, слушай мою команду! – пробасил Свечников.
Но его никто не услышал. У нас были занятия и поинтереснее – например, выяснить, кто больший дегенерат, – а кто – меньший.
Мы, как проигравшие, начали качать права и орать что‑то про нарушение правил. Наши противники из команды рейдера, как и положено победителям, высокомерно кивали в сторону электронного арбитра, который нарушений со стороны юнгеровцев не зафиксировал… В общем, все как всегда.
– Взво‑од, ма‑алчать! – попробовал еще раз Свечников.
Но никто даже не обернулся в его сторону – Тай как раз взялась мылить шею хамоватому младшему коамендору «Юнгера», запамятовал его имя. Я, естественно, тоже не отреагировал на призыв Свечникова – Тай‑ша нравилась мне все больше, а уж как она молотила своими кулачками…
И тогда Свечников пошел на самую настоящую подлость.
Он решительным шагом двинулся к координациенному щитку гравипоясов и, громко выругавшись, дернул рубильник вниз.
В тот же миг гравипояса прекратили свое действие и искусственная сила тяжести «Юнгера» завладела нашими телами, и все мы попадали на пол, что твои переспевшие груши.
– Матьево! – прорычала Эстер.
– Это нечестно! – заныл Кизи, потирая ушибленный бок.
– А при чем тут мы, ворэнт?! – возмутился Иштвая‑Радуль. И было отчего: в отличие от нас, упавшие вместе с нами юнгеровцы не состояли в подчинении у Свечникова.
– Что за дела, Святослав? – наистервознейшим тоном поинтересовалась Беата.
Сам я счел за лучшее промолчать – я ведь тоже, как‑никак, теперь «начальство».
– Капитан Эверт Вальдо вызывает всех в кают‑компанию. Сбор на месте через пять минут.
Эффект от слов Свечникова был таким, будто ворэнт вместе с гравипоясами выключил к чертовой матери заодно и звук. Повсеместно. Никто больше не орал и не препирался – все усиленно думали.
Было ясно: раз Вальдо вызывает в кают‑компанию, значит, кончился метабол, кончились обеды‑ужины, кончился весь наш расслабленный режим.
– Мы находимся в секторе АН‑9007. С завтрашнего дня все вы, – Эверт обвёл наш взвод властным взглядом, – начнете честно отрабатывать свое жалованье.
Наверное, кое‑кому интересно, что такое АН‑9007 и где мы на самом деле находимся?
Я, Свечников и Беата сдержанно кивнули. Да, нам было интересно. Настолько интересно, что никто не решился перебивать Эверта.
– Кстати, кто знает, за что Содружество платит нам с вами жалованье и плюс к нему – астрономические надбавки? – продолжал интриговать капитан. – Мысли есть?
Никто и не пикнул. Какие могут быть мысли, когда Вальдо решил, наконец, обнародовать военные тайны?
Ни тени улыбки не было в лице Эверта, когда он изрек:
– Военнослужащим штурмовой пехоты Содружества надбавки обычно платят в четырех случаях. Первый:
пребывание в зоне боевых действий. Второй: пребывание на линии огня. Третий: пребывание в тылу противника, то есть за линией огня. Четвертый: плен.
Т‑твою дик‑кую дивиз‑зию! Да он же над нами просто издевается! А мы так надеялись на откровенность…
– Наша ситуация – третья, – продолжал Вальдо, наблюдая, как на наших разочарованно‑озлобленных физиономиях проступает испуг.
Выходит, мы сейчас находимся в тылу кровернов?!
– Начну, для наглядности, издалека. Предположим, у вас есть ручная обезьянка. Представили?
– В общих чертах, – подал голос Абубве.
– У вас также есть два одинаковых апельсина, – продолжал Эверт. – Вы кладете один рядом с обезьянкой, а другой – на расстоянии двух метров от нее. Спрашивается, какой апельсин она возьмет?
– Что тут думать – ясно, возьмет тот, который ближе, – подал голос Файзам Рахими. – У меня на Лофелии был ручной питон. Настоящий, не это киберфуфло.
Так, ему мышь нужно было прямо в пасть закладывать, иначе он ее не жрал. Такой был ленивый.
Все заулыбались. Видимо, представили себе Файзама, заталкивающего мышь в глотку питону.
– Верно, Файзам. Животные очень ленивы. Точнее, они эргономичны. Из двух одинаковых апельсинов обезьяна всегда выбирает тот, что ближе. Но скажите, Файзам, что бы вы подумали, если бы обезьяна взяла вдруг не ближний, а дальний апельсин?
– Ну… что у нее крыша съехала, – неуверенно предположил Файзам, все больше смущаясь.
– А если бы было очевидно, что с соображением у обезьяны все в порядке? Что бы вы тогда подумали? – не отставал Вальдо.
– Ну даже не знаю…
– Что там, в дальнем апельсине, наркотики. Или какой‑нибудь другой кайф обезьяний. И она это чует! – ответил за Файзама Джо Топак, лучась радостью познания.
Кстати сказать, еще на Декстра Порте я однажды застукал его с косяком в зубах. Видимо, тема кайфа Топака интересовала отнюдь не в общепознавательном аспекте. Ну и вкусы у Тайши Вассерфаль!
– А как бы вы узнали, что второй, дальний апельсин с кайфом? – допытывался Эверт.
– Я? Как бы я узнал? – переспросил Топак, глупо озираясь. Хотя было ясно, что вопрос обращен к нему. – Ну… понюхал бы этот второй апельсин для начала. А там – видно будет…
– Правильно! То есть вы начали бы исследование второго апельсина.
– Типа того.
– Ну а если бы вы убедились в том, что второй апельсин ничем не пахнет? Что это совершенно обычный апельсин из универсального магазина?
– Ч‑черт, да хрен его знает, что тогда… – смущенно потупился Топак.
И ежу было ясно, что с соображением у нашего австралийского аборигена Топака не очень‑то.
Хотя в принципе я его смущение понимал. Эти разговоры про апельсины нас всех дезориентировали. Мы‑то ожидали лекций о «глобальной обстановке», о «галактической безопасности». С кучей умных слов и намеков, вроде «мы же понимаем, что». А тут – какие‑то обезьяны…
Я и сам не мог понять, к чему клонит Эверт. И тогда я решил взять огонь на себя – хватит издеваться над рядовыми, сениор Вальдо. Я вежливо поднял руку, прежде чем предложить свою версию.
– Я слушаю вас, Сергей. – Вальдо бросил на меня благосклонный взгляд. Это меня ободрило.
– Если бы я увидел, что дальний апельсин совершенно обычный, я начал бы исследование ближнего апельсина. Может, он‑то как раз особенный! Может, он отравой какой‑нибудь воняет. И обезьяна его есть не хочет, а потому потянулась за дадьним. Известно же, что яблоки запахи впитывают. Может, и апельсины тоже…
– Верно, Серж! – просиял Вальдо. – Именно так! Так вот цель нашего разведывательного рейда, а точнее, исследовательской экспедиции, как раз и состоит в том, чтобы определить, не воняет ли чем ближний апельсин. Чтобы понять, почему им не интересуется обезьяна. В нашем случае обезьяна – это кроверны. Дальние апельсины – планеты Глокк, Эсквемелин, Ханако‑4 и другие. Кроверны уже климатизировали их.
Продолжая наше сравнение, обезьяна уже съела несколько дальних апельсинов.
– Хоть бы подавилась, – тихо прошипел Лесь‑Николай Гайдамака. Он потерял на пассажирском корабле в окрестностях Ханако‑4 жену и двухлетнего сына.
Эверт тем временем продолжал:
– Наша обезьяна проглотила их быстрее чем за год! Притом что под самым ее носрм лежит несколько вполне съедобных плодов. И эти плоды находятся здесь, в секторе АН‑9007. Их имена – Грин, Блю, Оранж. Еще вчера ни у одной из этих планет не было имени. Но сегодня имена есть. Их дал я. Ни одна из этих планет не пригодна для жизни кровернов. Ни одна из них не населена. Кроверны могли бы климатизировать их без всяких военных действий – Содружество не интересуется этим сектором космоса. Содружество и бровью не повело бы, если б кроверны взорвали эти планеты ко всем чертям! Им не нужно было бы пускать в дело ни термитов, ни стрекошвейки. Достаточно было просто высадиться – и начать климатизацию. Но они предпочитают летать за тридевять земель, вторгаться на территории, уже населенные людьми, воевать там, терять своих собратьев. Лишь бы климатизировать пустыни Глокка или изгаженные людьми океаны Эсквемелина!
Зачем? Ответ на этот вопрос и должна дать наша экспедиция. В случае, если мы узнаем, чем же отличаются эти планеты, ученые Содружества, возможно, смогут изобрести способ отвадить кровернов от наших колоний.
– А если мы не узнаем ответа? – предположила Эстер Карлскрона.
– Тогда нашу миссию можно будет считать невыполненной.
* * *
Я зашел в душевую самым последним – вверенный мне и Свечникову взвод уже давно успел помыться и разбрестись по своим каютам.
Такое единодушие в деле гигиены было феноменом объяснимым. Мало ли – может, прямо завтра бой со скатами. Так и помрешь грязным. А там – кто знает? Вдруг, на тот свет с нечищеными ногтями не берут?
Один только задумчивый, если не сказать отмороженный, Кизи Кен Аман тщательно вычесывал свою длинную шевелюру возле термосушки в излюбленном центаврианском темпе – то есть очень и очень медленно. От прочих же остались только лужи возле ящичков в гардеробной. А от Свечникова – еще нашейный платок ворэнта, который он забыл возле кибермеха для чистки ботинок.
Перебросившись с Кизи Кен Аманом парой дежурных острот, я побрел в кабинку, которую за последние несколько дней уже привык считать своей, и включил воду.
Я давно заметил: под душем особенно хорошо думается.
Какие только мысли не лезли мне в голову!
Вот, например, вода. Известно же, что воду после наших омовений не выливают за борт, как думают некоторые хурманчи, а гонят через рециркуляционные фильтры. Так что она снова становится чистой, совершенно прозрачной, пригодной даже для питья. А затем – мы снова идем принимать душ. И снова моемся этой же самой водой.
«Так вот интересно, – размышлял я, – какой водой я сейчас моюсь? Той, которой мылся с утра? Или та вода, которой мылась Тайша Вассерфаль с полчаса назад, уже успела пройти фильтрацию и теперь касается моего тела?»
Мысль была дурацкой. Но мою не очень требовательную душу согрела.
Я сам себе улыбнулся, методично растирая мыльную пену по груди и животу. Жизнь прекрасна!
Я уже решил закругляться, когда обнаружил, что‑у меня появилась соседка, – в кабинке рядом кто‑то деятельно плескался. Это была определенно соседка, а не сосед, судя по тому уморительному мурлыканью, которым она сопровождала свое мытье.
«Эстер? – спросил себя я. – Да нет, чтобы она мурлыкала? Не похоже на нее! Беата? Так я ее вроде бы только что видел на выходе… Какая‑то из космофлотских краль? Но чего им делать в нашей душевой?»
Я не решался ни поверить в свою догадку, ни проверить ее.
Так я и стоял истуканом в своей кабинке, по привычке меняя температуру воды с ледяной на теплую, с теплой на прохладную. Уходить мне почему‑то совершенно не хотелось.
Так прошло еще пять минут. А когда я в очередной раз задал себе вопрос, что бы такое себе еще помыть, дверь моей кабинки распахнулась настежь, и на пороге показалась… Тайша Вассерфаль.
Абсолютно неодетая.
Абсолютно мокрая.
Абсолютно неожиданная.
– Привет, Сережа, – старательно изображая отсутствие смущения, сказала Тайша.
– Привет, Т‑тайша, – отозвался я. – Рад тебя видеть в столь… неожиданном виде… то есть – месте.
Не так уж легко мне далась непринужденность. Поскольку от созерцания ее соблазнительного, загорелого тела, обернутого в тугой корсет хорошо развитых мускулов, все мои мысли, не сговариваясь, отправились в общеизвестном направлении.
Я не был сексуальным обжорой. Но рядовая Тайша Вассерфаль была так хороша, что, мне кажется, от ее вида возбудился бы даже стодевяностодвухлетний паралитик. Не говоря уже о двадцатидвухлетнем капрале без особо вредных привычек.
Фигура у Тайши и впрямь была блеск!
Это я еще в первый день знакомства с ней приметил. Даже под стандартным армейским комбинезоном с умопомрачительной однозначностью рисовалась ее развитая высокая грудь. Даже увесистый «напоясный комплект рядового» не в состоянии был замаскировать ее осиную талию. Не говоря уже о ее попке, отлитой гимнастикой в самую совершенную форму!
Да когда она занималась на велотренажере, все, кто был рядом, – включая «условно гетеросексуальных» Беату и Карлскрону, – только и делали, что украдкой пялились на нее!
Да она одна была в состоянии обеспечить наш взвод первоклассными эротическими фантазиями на несколько месяцев глухой гибернации! И ни одна из этих фантазий, я уверен, не была бы похожа на фантазию соседа!
И тут это воистину небесное создание, покрытое жемчужными каплями воды, искрящимися от навязчивого света галогенных светильников с бактерицидным эффектом, оказывается на расстоянии вытянутой руки от меня! В моих, так сказать, похотливых лапах…
Нужно ли говорить, что лучшая из моих трех ног тут же воспряла к жизни?
– Вообще, Серж, извини, что потревожила, – продолжала смущаться Тайша, однако и уходить не уходила, – но…
– Но у тебя случайно упало мыло, правильно? – подсказал я, хотя прекрасно знал, что все мыльницы в корабельных душевых наполнены исключительно жидким мылом и, в довершение всего, намертво привинчены к стене.
– Нет… с мылом все в порядке. Просто… я хотела поговорить с тобой, – наконец‑то окончила свою нехитрую мысль Тайша. И опустила глаза, словно на ее прекрасной груди с предательски напрягшимися сосками содержался краткий дайджест того, что она собиралась обсудить.
– Поговорить? Это… прекрасная идея! – Я ответил ей деревянной от возбуждения улыбкой. – Значит, заходи – будем разговаривать.
Чуть помедлив на порожке, Тайша невозмутимо шагнула внутрь, словно я приглашал ее не в душевую кабинку, а в роскошные апартаменты с балдахинами, как у Лейлы. Словно на ней, как на королеве, было бархатное платье с длинным шифоновым шлейфом, волочащимся по полу самым изысканным образом.
Кстати, воду я так и не выключил. На нас обоих лило и лило, но мы не замечали этого. Как бегемоты какие‑нибудь.
– Что‑то не так? – вдруг спросила Тайша. Она положила свои теплые, мокрые руки мне на плечи, и внутри меня точно оборвалась тысячекилограммовая гиря. – Я делаю что‑то неправильно?
– Да что ты… Все хорошо! Ты все делаешь прекрасно! Только я почему‑то думал, что ты… разговариваешь обычно с Джо Топаком…
– Ах, это! Нет… То есть да… То есть раньше мы с ним действительно часто разговаривали. Но потом… Ты меня слушаешь, Серж?
– Конечно слушаю, – с некоторым запозданием откликнулся я, оторвавшись от ее божественной ключицы.
Сантиметр за сантиметром я исследовал при помощи поцелуев ее сильную шею с прекрасно вылепленными мышцами. Я осторожно пробирался вниз, к бутончику правого соска, стараясь остаться в сознании.
– Да… ну так вот… – неуверенно продолжила Тайша. Я с удовлетворением заметил, что благодаря моим ласкам она становится все более безразличной к теме разговора. – Ну так вот… А потом мы с Джо Топаком… как бы это сказать… не сошлись характерами!
– Ах вот оно что! – отозвался я, становясь перед ней на колени.
Душевая была такой узкой, что мой зад проскользил вниз по ее керамической стене с характерным взвизгивающим звуком.
Аккуратный, начисто выбритый низ живота моей богини физкультуры и спорта оказался прямо напротив моих жадных, искрящих желанием глаз. Привычка моих сестер по оружию очищать свой лобок от волос озадачивала меня еще с учебки – мне казалось, что это делает женщин похожими на школьниц младших классов. Но в случае Тайши данное обстоятельство меня отчего‑то совершенно не смущало.
– …И тогда я решила… Что, может, все мы завтра погибнем. Так ведь, Серж?
– Ну, может быть, конечно, и погибнем, – отозвался я, целуя правильную впадинку ее пупка со всей возможной заинтересованностью.
– И тогда я уже не смогу… поговорить с тобой, как мне этого хотелось бы…
– М‑м… Логично…
– И будет очень обидно умереть, так и не узнав тебя как следует, Серж, – постановила Тайша. Чувственно облизнувшись, она сунула себе в рот указательный палец и начала настырно сосать его, как леденец «с сюрпризом».
Не давая Тайше опомниться, я быстро поднялся и подхватил свое мокрое сокровище на руки. Накачанные ножки рядовой первого класса Тайши Вассерфаль приветливо раздвинулись мне навстречу.
Наши губы встретились – впервые за всю экспедицию. И нужно сказать, от этой встречи кровь моя в прямом смысле начала закипать.
Целоваться она умела.
Даже полупрофессионалка Джонни сильно уступала ей по этой части. Да где же ты была раньше, моя прекрасная Тайша? Мы потеряли так много драгоценного времени! Ведь вместо того, чтобы пялиться в этот уродский видеокуб, я бы мог…
– Не торопись так, – промурлыкала Тайша.
Губы Тайши были требовательными и в то же время послушными. В ее движениях не было ни торопливости вчерашней девственницы, ни ленцы бывалой победительницы мужчин вроде Лейлы. Она знала, что такое правильный темп разговора. И требовала от меня такой же размеренности чувств.
– Ты хорошо целуешься, Серж, – шепнула Тайша, улучив момент, когда я ненадолго оставил ее сладкие губы в покое. – Ты знаешь, как нужно действовать. Даже смешно вспомнить, но сначала я подумала, что ты…
– Что – я? – С трудом превозмогая природу, я оторвался от ее груди и взглянул снизу вверх в ее лучистые зеленые глаза.
– Понимаешь, – Тайша кокетливо сощурилась, – сначала я почему‑то подумала, что тебе вообще не нравятся девушки.
– Вот как? С чего ты взяла?
– Нет, ты не подумай, но… ты так смотрел на капитана Эверта Вальдо, что…
Я не сдержался и прыснул со смеху.
– Мои чувства к капитану Эверту Вальдо носят исключительно платонический характер. Ограниченный вдобавок временем нашей совместной службы, – отрапортовал я с самым наиказеннейшим выражением лица.
– Слишком многословно для правды. Так «да» или «нет»?
– Нет, Тайша. Нет. Могу поклясться. Поклясться хоть бы на этой… мочалке!
Тайша темпераментно расхохоталась, тяжело дыша и сотрясаясь в моих объятиях всем телом.
Интересно, когда мы вместе кончим, это будет выглядеть приблизительно так же?
От одной этой мысли я едва не эякулировал, как иной слушатель ускоренных курсов «Психологии и физиологии сексуальной жизни» при внесении в класс наглядных пособий.
И тут я понял, что если немедленно не предприму самых решительных действий, то мы – я и Тайша – не ровен час проговорим здесь до самого утра, так и не перейдя к главному пункту нашей незапланированной беседы. Заручившись тихим воплем энтузиазма со стороны Тайши, я запер дверь в душевую кабинку, чуть переместил ее мокрое тело в сторону от зоны, покрывавшейся конусом душа, и для вящего удобства прислонил ее достойную быть отлитой из платины и выставленной во всех пантеонах Содружества попку к прозрачной стене кабинки.
Увлеченная предощущением того же самого, что владело и моими мыслями, Тайша схватилась руками за хромированный брус едва теплой полотенцесушилки – чтобы, значит, не упустить свой шанс на активность. И, подарив моей нечаянной возлюбленной еще один – последний, самый последний и очень небезгрешный поцелуй, я ринулся вперед, мечтая только об одном: чтобы этот миг повторился.
Ни я, ни Тайша, естественно, не заметили, как ворэнт Свечников забрел в душевую в поисках своего нашейного платка. Сориентировавшись в обстановке, ворэнт покраснел до корней волос и, бормоча под нос что‑то про однообразие досуга штурмовых пехотинцев, быстро вышел вон…
* * *
Блю, Оранж и Грин были обнаружены и каталогизированы в позапрошлом веке нашими автоматическими разведывательными зондами. Следы присутствия или деятельности разумных рас на этих планетах отсутствовали. Или, выражаясь осторожнее, не были обнаружены сенсорами зондов в ходе стандартной процедуры каталогизации.
Все три планеты гражданский Департамент Пространства маркировал как «Землеподобные. Потенциально колонизируемые. Экономически бесперспективные». Грин также получил красную метку повышенной опасности: «На периферийных планетоидах системы обнаружены гнезда парусников». После этого и Блю, и Оранж, и Грин были благополучно забыты, как и тысячи других скучных планет и планетоидов.
И только каких‑то двадцать лет назад – уже после первых встреч с кровернами и примерного определения зоны их галактического расселения – выяснилось, что все три планеты фактически принадлежат кровернам.
Поскольку находятся даже не на границах, а внутри их зоны.
Оранж, чье название как нельзя лучше отвечало незамысловатой задачке Вальдо об апельсинах и обезьяне, мы обследовали первой.
Планета как планета. Очень горячая, но благодатно удаленная от Оранжа на полмиллиарда километров центральная звезда этой системы обогревала планету ровно настолько, чтобы превратить ее моря и океаны в теплый тридцатиградусный бульон, кишащий колониями жизнерадостных простейших. Эти твари собирались в гигантские светящиеся колеса таких размеров, что, по уверениям офицеров «Юнгера», с низкой орбиты на ночной стороне Оранжа их можно было разглядеть невооруженным глазом.
Кроме простейших‑гигантоманов, морей‑океанов и пяти меридиональных вулканических колец, породивших чертову тучу курящихся сернистым дымом островов и островков, на одном из архипелагов Оранжа нами также были обнаружены:
– отработанные энергоблоки старинных разведзондов (изготовитель: «Майкрософт энерджи труп»; этот кусочек знаменитой корпорации, насколько я помнил экономическую историю, был передан Общественному Совету больше ста лет назад, после чего, разумеется, благополучно разорился);
– один горный кроулер центаврианского производства, ровесник финансового коллапса «Энерджи труп» (кстати, центаврианцы – по нашим данным – здесь никогда не бывали; так что вот она: долгожданная первая неожиданность! но какие выводы?).
И более ничего.
А на Блю – и того меньше. Кочующая за низким холодным солнышком черная ползучая травка. Жуткие магнитные бури. Тучи меленьких прозрачных тварей, плавающих в воздухе точно медузы, норовящих облепить со всех сторон любой движущийся предмет и… как вспомню, так тошнота к горлу подступает… и обслюнить его со всех сторон едкой кислотой. Это они так питаются: коллективное внешнее пищеварение называется.
С Блю мы разобрались очень быстро. Все замеры зондов подтвердились с точностью до десятого знака. Это богом обиженное небесное тело можно было назвать «землеподобным» только с очень большой натяжкой. Кровернам на него было плевать – так же, как и нам.
* * *
Когда Вальдо сказал, что назвал планету Грин, я подумал, что фантазия у нашего капитана не очень‑то богатая. Но когда наш планетолет несся на высоте орлиного полета, а я вместе с остальными пялился в видеоокна, я нашел в себе честность признаться, что сам вряд ли назвал бы ее иначе.
Под нами расстилались огромные массивы зеленки, спеленутые белесым, с салатными отсветами, туманом. И даже воды океана здесь были густо‑зелеными, с изумрудным отблеском.
– От зелени в глазах рябит, – пожаловалась мне Тайша.
– А ты поспи пока. Все равно смотреть не на что. – Я подмигнул ей и нежно провел ладонью по ее кудрявым волосам.
Увы, доктор Аля Лаура Оман по‑прежнему не шла у меня из головы. Но я, как и всякий мужнина, предпочитал руководствоваться старой доброй мудростью про Синицу в руке…
Тайша последовала моему совету и, кажется задремала.
Я и сам был бы не прочь подремать. Какое‑то странное умиротворение гвоздило мне по мозгам с самого утра. Несомненно, причина крылась в наших с Тайшей ночных подвигах. Если бы не взвинченный Вальдо, который ерзал в своем кресле напротив меня, я так и сделал бы.
Ничего не оставалось, как снова впериться в видеоокно и скроить заинтересованную мину.
Планетолет терял высоту и двигался к месту, которое на единственной и довольно‑таки неточной карте планеты именовалось Кратером Юноны. Мы двигались сравнительно медленно – чтобы вся наша внешняя аппаратура могла вести съемку повышенного качества.
– Такими темпами трястись будем до вечера, – не открывая глаз, буркнула Тайша.
Но я не успел ей ответить. Потому что в этот момент у самого моего видеоокна из тумана вынырнула и унеслась прочь (а точнее, это унесся прочь наш планетолет) небольшая птица кобальтового цвета. И еще одна. И еще… Стая!
Что‑то в этой птице показалось мне… знакомым, что ли?
Я потребовал от бортового компьютера передать свежеотснятый кусочек моему персональному милитуму – совершенно механически, почти не отдавая себе отчета в том, за каким хреном во мне вдруг проснулся интерес к орнитологии.
Говоря по правде, уровень моих познаний в этой области характеризуется способностью отличить курицу от петуха.
– Ты чего там? – поинтересовалась Тайша.
– Подожди секунду, – отмахнулся я. Я был поглощен изучением распечатки только что каталогизированного объекта L‑458‑12‑RA, которая оказалась в моих руках стараниями услужливого милитума.
Да, та самая, похожая на очень небольшого, коренастого аиста птица кобальтового цвета!
Объект: позвоночный, теплокровный, однодышащий, биосовместимый. Прогноз по классу объекта: квазиптица, птица. Вид: не идентифицирован.
«Как это „не идентифицирован“? – спросил себя я. – Как это „не идентифицирован“?! Если эту же самую птицу, вот именно ее, вот именно такую, только дохлую, я видел тогда возле компьютеров, в Копях Даунинга?»
Видать, лицо у меня скривилось в такую кислую, а может – недоуменную – гримасу, что даже Вальдо это заметил.
– Что там у вас, Серж? – спросил он.
– У меня – птичка. – Я передал ему распечатку.
– Я так и знал… Я так и знал… – одними губами произнес Вальдо. Лицо его сразу стало чужим, озабоченным.
У кого хочешь лицо станет озабоченным, если в первые же минуты на «случайно» выбранной планете ты обнаруживаешь неизвестный науке вид птиц. Вид, впервые и единожды встреченный официальными представителями правительства (то есть моим отделением) в аварийном контуре Копей Даунинга.
Капитан аналитической разведки Эверт Вальдо осознавал головокружительную нелепицу этого факта куда лучше меня.
Пока Эверт Вальдо шел на рекорд, высмаливая десятую за утро сигарету и размышляя, мы добрались‑таки до Кратера Юноны.
В центре кратера, а точнее, великолепного, величественного горного цирка (больше сотни километров в диаметре) располагался огромный безымянный водоем, который я, в честь нашего первого открытия, предложил назвать озером Синего Аиста.
Аистов там было видимо‑невидимо! Они хлопотливо кружили в вышине, издавали сомнительной мелодичности звуки и уносились куда‑то в сторону укрытых густой пеленой тумана берегов. А потом снова галдящим кагалом возвращались из тумана, хлопая крыльями, и распевая свои смурные песни о вкусной рыбке.
Из‑за этого‑то самого тумана Содружество, между прочим, так и не сумело в свое время толком исследовать самые интересные уголки планеты Грин. Зондам, которые без устали снимали со своей верхотуры все самое интересное, не хватало мощности разглядеть мелкие детали на поверхности планеты в районе Кратера Юноны. А так называемым «основным ресурсам» – то есть разведчикам из плоти и крови – всегда находилось применение и на меньшем удалении от сферы колонизации Содружества. Что толку с местной зеленки? Уверен, если бы не война с кровернами, никто и не вспомнил бы про этот Грин еще лет пятьсот. А теперь – вот, мы здесь…
От таких рассуждений меня даже гордость взяла: экие мы канальи, экие первопроходцы!
Теперь, как минимум, у Вальдо и Свечникова были шансы обессмертить свои гордые имена в названиях каких‑нибудь гор и речек. А может, повезет и мне – как замкомвзвода. «Пик ван Гримма» – звучит очень даже ничего!
– Почему стоим? – спросила Тайша.
– Опустили гидрофоны, прослушиваем толщу воды, – пояснил я шепотом.
– Не понимаю, что Вальдо надеется услышать. Как рыбы друг другу былички травят?
– Вода – лучший проводник акустических волн, чем воздух. Разве тебе этого не говорил в школе твой учитель физики?
– Если бы я училась в школе, мой учитель физики наверняка не упустил бы такой возможности, – надула губы Тайша.
– Ну чего ты, я же не знал…
Если бы так пошло и дальше, Тайша наверняка бы обиделась. Но тут Файзам Рахими, которому было поручено наблюдение за данными гидрофонов, обернулся к нам. Глаза у него были размером с ядро Галактики каждое.
Рахими раздельно проговорил:
– Я слышу человеческие голоса.
Вальдо вскочил из своего кресла так стремительно, что ударился головой о край осветительно‑вентиляци‑онной панели – та не успела отъехать и скрыться в соответствующей нише.
– Файзам, ты уверен, что это человеческая речь?
– Естественно! Да послушайте сами, капитан – такие модуляции в состоянии давать только…
– Ладно, верю. На каком языке говорят?
– А кто его знает? – пожал плечами Файзам. –Милитум сообщил, что стандартному лингвоанализатору не удается подобрать адекватную аналогию.
– Попробуйте подключить дополнительные словари… Я бы начал с нестандартных гуманоидных.
А впрочем, можно и негуманоидные. Все равно потянет!
– Никакого результата. Я уже подключил все пять языков дельфинов, хурманчей и даже, извиняюсь, роша – да не простит их Всемилостивый.
Ну, роша‑шмоша! Зачем же так горячиться?.. Он бы еще демонов смерти вспомнил!
– А мертвые языки? Вы попробовали дополнительный блок словарей мертвых земных языков? – настаивал Вальдо.
Мне, как и большинству невольных свидетелей этого диалога, идея Вальдо показалась слегка… как бы это помягче выразиться… неадекватной! Кажется, наш капитан решил перещеголять в глупости Файзама с его роша. Ну при чем здесь древние, совершенно мертвые земные языки, когда мы находимся на таком чудовищном удалении от Земли, что, не будь открыт принцип , подпространственных перемещений, нам бы пришлось добираться до этой планеты триста тысяч лет?
Мы с Тайшей переглянулись. У остальных лица тоже поскучнели. Лесь‑Николай Гайдамака – так тот вообще с отсутствующим видом выковыривал отсутствующую грязь из‑под ногтей своим десантным ножом. Типа «меня это не касается».
– Вот. Подключил, – с облегчением отрапортовал Файзам. – Но сомневаюсь…
Файзам не успел бкончить. Поскольку в этот момент из динамиков вместо ритмичного урчания полились осмысленные человеческие слова. Правда, порожденные речевым синтезатором нашего милитума. Но все‑таки – настоящие человеческие слова и словечки…
– А, Шибальба! Что ты делаешь? Что ты делаешь?! Правду говорят, что твоя мать спала с грязным псом
Бомбалем! Ты же видишь – цууц приближается! Залазь обратно, Альмесов сын!
– А ты чем орать, так лучше бы подал знак родне, чтобы убирались подальше… А то цууц не только нас скушает, не освежевав, но и нашу родню заодно! А‑а‑а! Шибальба‑а‑а‑а!
Если б я стоял, я бы, наверное, упал.
Вот так.
Ехали‑ехали и наконец приехали.
Стоило забираться на самый край обитаемых территорий, за тысячи световых лет от Земли, чтобы услышать обычную земную брань и разговоры людей, которым угрожает, по‑видимому, какая‑то опасность!
– Что это за язык? – поинтересовалась Беата Даль.
– Модифицированный в четвертой степени язык народа майя, населявшего Центральную Америку три тысячи лет назад, – севшим голосом отвечал Файзам. – Сениор капитан был прав – не хватало дополнительного словаря древних языков Земли.
Не в последний раз подивился я интуиции капитана Эверта Вальдо, которая позволила найти единственно верное, но совершенно неочевидное решение.
А может, интуиция тут была ни при чем и все дело было в его осведомленности?
* * *
Мы примчались к месту происшествия через пару минут – благо Абубве был с нашим планетолетом на «ты».
– Если это люди и если этим людям угрожает опасность, мы должны помочь им, – заявил Вальдо.
Мы были так ошарашены нашими открытиями, что даже не стали допытываться, что за опасность имеется в виду. Люди!.. Помочь!.. Что может быть благороднее?
Вальдо отдал приказ, и все наши видеоокна слились в одно грандиозное обзорное окно. Стоит ли говорить о качестве изображения? Оно было таким, будто весь борт планетолета просто исчез. Между прочим, небезопасная иллюзия: через несколько секунд Джо Топак, забывшись, едва не выстрелил в стену из карабина.
Дело было невдалеке от берега.
Двое полунагих аборигенов планеты Грин в доходящих до середины икр, запахивающихся на талии юбках, спешили к берегу на выдолбленной из ствола большого дерева лодке.
Они энергично работали веслами. Пот полноводными потоками струился по их шеям и плечам.
Милитум дал увеличение – я увидел в деталях лицо одного из майянцев (так я сразу окрестил для себя местных аборигенов; как их еще было называть? Раз язык – майя, значит, сами они – майянцы). Смуглое, с особенным, необычным разрезом глаз лицо. Нос с горбинкой. Густые черные брови. Длинные прямые волосы до самого пояса. У лба прядь заплетена в косицу.
Лицо майянца было искажено гримасой ужаса.
Второй – тот, относительно происхождения которого его товарищ строил смелые гипотезы, связанные с собачьим племенем, – был очень похож на первого. И возможно, приходился ему братом (хотя я уже давно заметил, что все китайцы и хурманчи кажутся мне братьями). Он тоже выглядел испуганным.
Аборигены тяжело, с хрипами, дышали, но гребли к берегу без перекуров. Короткие весла, кажется плетенные из лозы, а не цельнодеревянные, шустро выпрыгивали из воды и тут же снова вонзались в нее, почти не поднимая брызг.
Правда, никто из нас пока не понял, от кого же майянцы так темпераментно улепетывают. Ну не от нас же – ранее невидимых благодаря расстоянию и туману? Неужели все‑таки от нас?
Внезапно прозвучал тихий голос центаврианца Кизи Кен Амана, который, в отличие от нас, смотрел не в видеоокно, а на приборы.
– Сзади!
Покладистый милитум тут же развернул перед нами панораму задней полусферы.
– Ой‑ой, – прошептала Тайша.
Из толщи олйвково‑зеленых вод медленно поднималось существо, которое я, полный профан в палеозоологии, назвал бы гибридом плезиозавра, диплодока и тираннозавра.
Широкая пасть, густо усаженная зубами разных калибров. Тупые глазки с вертикальными зрачками. То есть это были «глазки» только в том смысле, что на фоне остальной туши они выглядели маленькими. А вообще‑то каждый глазище был величиной с мою голову! Заподозрить существо в том, что оно травоядное, не пришло бы в голову ни одному трезвомыслящему человеку.
– Теперь хоть буду знать, что такое «чудовище», – тихо сказала Тайша.
– Лучше бы не знать, по‑моему, – вставил Свечников.
– Живой кроверн пострашнее будет, – успокоил Лесь‑Николай Гайдамака.
– Между прочим, как и синие аисты, этот вид по сей день не каталогизирован! – торжествовал Вальдо.
Шкура у некаталогизированного чудовища была бурой, пупырчатой, с серыми полосами вдоль хребта. Из лиловой пасти, раззявленной явно в честь аборигенов, ручьями лилась вода. Видимо, водоплавающая тварь не считала обязательным закрывать рот во время ныряния.
«Так вот кто такой цууц», – сообразил я.
Тут‑то Топак и выстрелил. Хорошо, что сработал фирменный майкрософтовский предохранитель для систем небоевого оружия: подствольный сенсор распознал преграду на директрисе огня, и подача пуль сразу же была заблокирована. Раздался оглушительный хлопок сигнального выстрела – так уж наши карабины запрограммированы. И спасибочки.
Мы все наперебой крыли Топака матом, а речевой синтезатор милитума тем временем исправно доносил до нас разговоры майянцев, впрочем начисто потерявшие содержательность. Состояли они теперь из одних «а‑а‑а‑а!», «о‑о‑о!» и «Шибальба!».
Впрочем, чего можно требовать от двух безоружных мужиков, за которыми гонится такая вот тварь? Обсуждения «Критики чистого разума»?
– Абубве, мы должны зависнуть над их лодкой и открыть для них нижний шлюз с лесенкой! – скомандовал Вальдо. – Тогда они смогут забраться к нам!
– А вдруг они не захотят забираться? – вполголоса предположила Эстер.
– Тогда ими позавтракает этот… как его… некаталогизированный, – вставил Файзам.
– –Цууц! – подсказала памятливая Беата.
– В крайнем случае расстреляем тварь из карабинов. Или плазмой. Минуты полторы у нас, пожалуй, есть, – сказал Свечников.
– А почему бы сразу не расстрелять? – поинтересовался прагматичный Лесь‑Николай Гайдамака.
– А как же контакт? Мы же должны показать им, что мы – «друзья всего живого, не только разумного»!
Когда наш планетолет завис над лодкой аборигенов, те к моему величайшему удивлению, не особо разнервничались. Может, сравнение с цууцем было явно в нашу пользу. А может, им такие планетолеты не были в диковину… Но эту версию наивный капрал Серж ван Гримм отмел сразу как совершенно несостоятельную.
Майянцы побросали весла, поднялись в полный рост и приветственно махали нам руками. Кажется, они призывали нас поторапливаться.
– Странно! Я, честно говоря, думала, что их удар хватит при виде нашего планетолета! – обрадовалась
Тайша.
Эверт, вызвавшийся быть главным дипломатом, теперь стоял на ступенях лестницы, выехавшей из жерла нижнего шлюза, и, придерживаясь правой рукой за поручень, вещал:
– Люди! Братья! Вы можете спастись от чудовища, если сейчас подниметесь по лестнице в наш летающий дом!
Речевой синтезатор повторял все это на майянском.
Аборигенам не надо было объяснять два раза. Один из них, тот, что был постарше и посмелее, уже ступил на нижнюю ступень лесенки и сделал шаг доброй воли навстречу, Вальдо, как вдруг цууц остановился, извлек из‑под воды хвост с ершистым плавником нереальной величины и что было дури ударил им по воде. Порядочной высоты волна покатилась к лодке, к планетолету, и остановить ее было совершенно невозможно!
Это я еще на Эсквемелине понял – толково бороться с волнами человечество за всю свою многотысячелетнюю историю так и не научилось. Волнорезы, контргенераторы, «криозаливки», «амортизационная крошка» – на Эсквемелине этого добра у нас были килотонны. А толку – как покойнику от курса инфрабиотиков.
Пока Вальдо и аборигены устанавливали первый контакт, а мы, как выражались у нас в учебке, клацали клювами, волна докатилась до нас и, подхватив лодку, рванула ее к берегу.
Второй абориген истошно завопил и ничком упал на дно лодки.
Нашему планетолету тоже досталось бы, если б Абубве не продемонстрировал свою хваленую реакцию пилота. Планетолет подскочил на два метра вверх за секунду до того, как волна лизнула его брюхо. Слава пилоту Абубве! Не то хороши бы мы были – выкупаться с разгерметизированным салоном!
Да, нам повезло остаться сухими. Но майянец и, главное, Вальдо, кубарем свалились с лестницы и полетели в воду.
– Эверт тонет! – с трагическим надрывом выкрикнула Тайша и бросилась к шлюзу.
– Погоди, не лезь! – строго сказал Свечников, поймав ее за локоть. – Сейчас зависнем нормально, я сам все решу.
Через секунду Лесь‑Николай Гайдамака уже стоял рядом со Свечниковым, прижимая к груди автоматический карабин.
Фыркая и отплевываясь, капитан Вальдо и майянец барахтались в воде, а наш зубастый гибрид, хоть в целом и безмозглый, но кое‑что, видать, добирающий приобретенными рефлексами, вновь поднимал свой исполинский хвост для нового цунами.
– А вот хрен тебе на рыло, – проворчал Лесь‑Николай, пристроившись на нижней ступени лесенки.
Секунду спустя он хладнокровно разрядил весь магазин в распоясавшегося цууца.
Тварь громогласно захрюкала и замотала башкой – видимо, кое‑что до нее все‑таки дошло. А нам всем стало совершенно очевидно, что пульками от чудовищам никак не отделаешься. Слишком много мяса…
Видимо, это же самое еще до пальбы Леся‑Николг понял Свечников. Пока Лёсь‑Николай перезаряжал карабин, ворэнт успел подключиться к пушке через свой милитум и даже в общих чертах дать целеуказание.
«Ш‑ш‑шик!» – Башенная пушка исторгла первьй заряд плазмы.
– Мимо! – взвыла Тайша, в отчаянии ломая руки.
Я заметил – она волновалась за шефа чуть ли не больше всех нас! Будь я ревнивцем, я бы сделал из этого выводы.
«Ш‑ш‑шик!»
И снова мимо! Мне лично было ясно: на автомата больше надеяться нельзя. Милитум, кажется, плохо понимал, что нужно расстрелять. Оно и понятно: цууц отсутствовал в базе данных потенциальных целей. Следовало наводить вручную.
– Давай руками! – закричал я Свечникову.
Но было уже поздно… Новая волна, поднятая cynep‑хвостом цууца, подхватила Вальдо и майянца и утащила прочь от нас, в неизвестность. Эта же волна играючи перевернула лодку со вторым аборигеном. Из его судорожных барахтаний явствовало, что плавать он, как и его собрат либо не умеет вовсе, либо со страху разучился…
Тем временем Свечников внял голосу разума и перешел на ручное наведение.
«Ш‑шик! Ш‑шик!» – дважды прошипела пушка.
– Ура! – заорала Беата.
– Е‑е‑е‑есть! – взвыл Файзам.
– Ты еще разок, в жопу ему вмажь, – посоветовал Лесь‑Николай, как всегда далекий от неконструктивных восторгов.
Замечание мудрого укра было отнюдь не риторическим. Первым же выстрелом нашему морскому гибриду оторвало башку. Вторым – разворотило грудь. Но хвост, прилепленный к огромной заднице, покоящейся на чудовищной длины ногах‑тумбах, которые, по‑видимому, преспокойненько себе топали по дну озера, по‑прежнему мотылялся туда‑сюда по поверхности воды, порождая очередное стихийное бедствие.
– Сейчас будет, – заверил нас Свечников.
«Ш‑шик!»
На месте цууца взметнулся фонтан воды и лилово‑серого мяса высотой метров эдак пятнадцать. Вот это было смертельно! В самую задницу!
Не теряя времени, мы занялись спасением утопающих. К счастью, ни шаровых кашалотов, ни морских кабанов, которыми кишмя кишел океан на Эсквемелине, в озере не обнаружилось. Иначе вместо Вальдо и аборигенов мы, не ровен час, выловили бы только бесхозное ухо и две непарные ступни ног.
А так – ну, мокрые. Ну, перепуганные. Главное, что живые!
С майянцев и Вальдо на пористый пол планетолета стекала вода болотного цвета и такого же запаха. Тайша колдовала над пищевым автоматом‑псевдосинтезатором в попытках извлечь из него «стимулирующий + горячий + релаксационный + вкусный» напиток.
Видимо, запросы у Тайши, по мнению автомата, были вызывающе противоречивыми. «Надо было пятьдесят пакетиков заварного чая в него засунуть, отдельной аварийной обоймой. И безо всякого псевдосинтеза», – подумал я.
После трех минут препирательств из жерла автомата в пластиковый стаканчик полилась… горячая витаминизированная водка, настоянная на спирулине и подслащенная медом диких пчел с планеты Шива‑нанда.
Тоже в общем‑то… вкусно… Мням‑мням… М‑да…
Под глухое ворчанье промокшего Эверта Вальдо планетолет приближался к северному побережью озера Синих Аистов.
* * *
Ну дела!
За какой‑то час мы нашли материнскую биосферу загадочных кобальтовых аистов с планеты Глокк, открыли разумную гуманоидную форму жизни, болтающую на языке древних майя, едва не искупались всем взводом и разнесли на клочки цууца. Но на этом призы и не думали оканчиваться.
На берегу озера нас поджидал целый город.
Ума не приложу, каким образом вышло, что ни один из восьми зондов, которые побывали на орбите планеты Грин, не засекли здесь присутствия людей. Ведь помимо явных есть же еще и косвенные признаки присутствия поселений гуманоидов. Их же в школе проходят!
Как же, например, «плеши Шумахера» в биосфере. Или, допустим, «теплые меты», ведь костры прекрасно просматриваются со спутников, да и трудно их перепутать с лесным пожаром!
Ворэнт Свечников объяснял все туманами – дескать, в такой мгле и члена своего не разглядишь, не что всяких там поселений. А вот сообразительная Беата пошла в своих гипотезах дальше.
– Знаешь, Серж, – доверительным шепотом сказала она мне, – когда я работала лаборанткой в Биометрическом отделе Департамента Пространства, я поняла одну вещь…
– Какую, Беата?
– Никому до этих дальних территорий нет дела.
– Зачем же тогда посылать зонды, рейдеры и все такое?
– Для проформы. Чтобы никто не подумал, что никому нет до них дела. Понимаешь, Серж, некому, просто физически некому анализировать все эти многочисленные данные. Таких планет, как Грин, – десятки тысяч. Каждый зонд выдает гигабайт гигабайтов информации в сутки. Кто будет все это обрабатывать?
– Машины.
– Естественно – машины. А кто потом, после того, как обработали машины?
– Ну, ученые там… аналитики.
– Правильно. Но ведь они же не машины! Они не в состоянии быть в курсе всего, что творится во Вселенной! Просматривать все записи, даже читать все результаты анализа у них времени нет. Их ведь сотни, ну от силы – тысячи человек. Ведь финансирование сам знаешь какое…
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я хочу сказать, что автоматический анализатор наверняка засек и «плеши Шумахера», и все остальное. Только в силу того, что некому было интересоваться этой информацией, она просто прошла по категории «К сведению» или «Непроверенное». И была уничтожена во время очередного месячника «Хлам долой!». А когда появился сениор Вальдо, которому до всего этого было дело, в базе данных планет и планетоидов все было стерильно, как в мозгах у наших шоувуменов.
– Ну, знаешь… не может быть, чтобы в аналитической разведке царило такое разгильдяйство! – возмутился я.
С детства я привык, что слово «разведка» ассоциируется в первую голову с порядком, дисциплиной и субординацией. Вроде как в разведке не бывает ничего неважного.
Впрочем, сама жизнь свидетельствовала о том, что Беата права.
Наш планетолет тем временем степенно приземлился, шурша прибрежным песочком. Я поднял глаза вверх – о да, мы были в городе.
Пористая, буро‑красная скальная стена Кратера Юноны была облеплена домами, выстроенными из зеленоватой глины. Дома тулились друг к другу тесно‑тесно. Их овальные окна глядели на нас и на озеро неприветливо и ДИКО.
Местное население – низкорослые, но крепкие мужчины, миловидные, сильные женщины, чумазые ребятишки – бодренько спускалось к нам по веревочным лестницам. Ни страха, ни ажитации.
Очень скоро наш планетолет густо обступила толпа.
Многие мужчины были вооружены луками, некоторые – дротиками и деревянными мачете с рубящими поверхностями из каких‑то стекляшек. Кое‑кто горделиво покручивал бола. Горожане, как и двое наших найденышей, говорили на майянском. Значит ли это, что они все – потомки древнего народа майя? Или, может быть, древний народ майя – потомки этих странных людей? На на эти вопросы, похоже, и сам капитан Вальдо не знал ответа.
«Они проморгали целую цивилизацию. Человеческую цивилизацию, – оторопело подумал я, – Разве это не фантастика?»
* * *
Вот мы и вышли к ним – стройные и величественные. Похожие на героев старых земных фильмов, которые крутят во всяких «Ретропанорамах».
Впереди – Вальдо, успевший переодеться в cyxoй комбинезон. Высокий, широкоплечий и непоколебимый, как и положено посланнику Старшей Расы. За ним – угрюмый битюг Свечников и двое спасенных аборигенов, которые словно языки проглотили при виде всего этого столпотворения. Позади них – я, Беата, Джо‑Топак, Тайша. Замыкал нашу делегацию Лесь‑Николай Гайдамака, с автоматическим карабином наперевес.
Впрочем, вооружены были мы все. Кто до зубов, а кто и просто ножом, для уверенности.
А вот Абубве, Файзам и Карлскрона остались на хозяйстве, в планетолете. А заодно – присматривать за обстановочкой. Мало ли чего можно от этих майянцев ожидать? Из луков, конечно, они нас не расстреляют – кишка тонка. Ну а как науськают на нас какую‑нибудь телепатически управляемую мегаядовитую мошку? Или ручного цууца?
Навстречу нам уже шествовала делегация из трех человек самого что ни на есть зловещего вида.
– Быстро сориентировались, – шепнула мне Тайша.
Во главе знатных майянцев вышагивал сгорбленный, но с виду довольно бодрый старикашка, одетый в традиционную длинную юбку с бахромой, разве что расцветкой побогаче, чем у остальных. На плечах у него была шкура, цветом и фактурой смахивающая на кожу с пениса цууца. Старец опирался на жезл, увенчанный человеческим черепом.
Нет, это был не стилизованный под человеческий череп предмет. Не какая‑нибудь пластиковая поделка. Это был настоящий человеческий череп, разве что вместо глаз – две пластины розового нефрита. Кое‑где на черепе еще дотлевало вполне человеческое мясцо. И запах у всего этого дела был соответствующий.
За старцем шли двое подтянутых юношей. Их волосы были украшены перьями тех самых кобальтово‑синих аистов, а их бахромчатые юбки были богато расшиты бусинами. Плечи, животы и грудь юношей обволакивала, словно густая паутина, обильная татуировка: косяки фантастических (фантастических ли?) рыб и фигуры зверей, среди которых я без труда различил леопарда (на левой груди) и медведя (на правой)…
Наконец они приблизились к нам на расстояние, достаточное для просвещенной беседы. Но начинать ее ни мы, ни они не торопились. Нам посоветовал помолчать наш милитум, который кое‑что нарыл по поводу обычаев архаических сообществ. А им? Наверное, их собственные осторожные мозги.
Настроение у меня было в общем‑то неплохим. Мне почему‑то казалось, что все будет происходить как в тех самых фильмах из «Ретропанорамы». Сначала они выяснят, кто мы и откуда. Затем, оценив перспективы натурального обмена – золото, специи и шкуры на ножи, водку и видеокубы, – признают в нас старших братьев по разуму, друзей и союзников. Потом они покажут нам город и свои достижения, а мы подарим им для начала какую‑нибудь ерунду – стеклянные бусы, ножик, жестяную баночку с фуззи‑колой. Они научат нас говорить «здравствуйте» на своем языке. И пошло‑поехало! Культурный обмен, дары цивилизации, первая партия молодых майянцев готовится к тому, чтобы поступить в нормальную школу в ближайшей обитаемой системе. На Грин приезжают доктора и прочие инженеры… Сейчас даже противно вспоминать, каким наивным ослом я был!
Наконец старец решился прервать сильно затянувшуюся паузу. Его резкий баритон сразу же покончил с моими сиропными прогрессорскими мечтаниями. Что‑то было в этом голосе – несовместимое с мечтаниями.
– Мы благодарим людей Хищного Тулана за то, чтси они спасли наших соплеменников, – перевел милитум слова старца. – И за то, что убили цууца, мы благодарим их тоже. А теперь пусть возвращаются в свой летающий дом и улетают. Так говорю я, Чаниаколон, что означает «Тот, кто носит жезл с черепом». Это – Вун‑Ах, а это – Тоб‑Ачи. Они мои сыновья. И они говорят то же. Люди Хищного Тулана да улетят скорее в своем летучем доме из нашего города!
У меня челюсть отвисла от таких заявлений. Но тертый‑катаный сениор Вальдо даже бровью не повел. Он вежливо кивнул старцу и двум юношам, выступившим вперед, – тем самым, которых старец назвал своими сыновьями. И спросил:
– В чем причина вашего негостеприимства, о мудрый Чаниаколон? О мужественные Вун‑Ах и Тоб‑Ачи?
Мы пришли к вам с миром. Мы – люди Земли, ваши братья. Мы прилетели к вам издалека. Чтобы разделить с вами пищу, чтобы мир и союз были между нами.
"Небось наш Эверт специальный курс прослушал. Что‑то типа «Теория и практика контактов с представителями слаборазвитых гуманоидных цивилизаций», – с восхищением подумал я.
Но на старца слова Вальдо, кажется, не произвели должного впечатления.
– Между нами не может быть союза, – медленно сказал Чаниаколон, уходя все‑таки от ужасно неуютной косвенной формы обращения «Люди Хищного Тулана то да се». – Но и войны с вами у нас тоже не может быть. Потому забирайте свой мир и уходите.
– Но почему, о мудрый Чаниаколон? – состроил скорбную гримасу Вальдо.
– Потому что наш друг – летающая рыба. Вы враждуете с летающей рыбой, хотя это мудрое, благородное существо. Как же мы можем верить, что вы будете дружить с нами, если вы столь несправедливы к благородной рыбе?
Вот тут‑то вся наша делегация в осадок и выпала.
Мало того что этот слаборазвитый народ, болтающий на майянском, не испытывает никакого благоговения перед нами и нашими планетолетами, так он еще и в курсе того, что мы воюем с кровернами! Ведь ясно, что «летающая рыба» – это кроверны. Но откуда, скажите на милость? Они что, тоже видеокубы по своим пещерам смотрят? Неужто нас уже опередили какие‑то конкурирующие центаврианские проходимцы? Те самые, которые позабыли на Оранже горный кроулер?
Вальдо первым оправился от потрясения.
– О мудрый Чаниаколон! Откуда же тебе ведомо, что мы воюем с летающей рыбой?
– Ты слушаешь меня невнимательно, человек Хищного Тулана, – строго сказал старец. – А ведь я сказал тебе, что летающая рыба – наш друг! Разве не так?
– Так, – подтвердил Вальдо.
– Друг не станет скрывать от друга свою правду. Ведь верно?
– Верно.
– Летающая рыба не скрывает от нас, что враждует с вами. И потому мы не хотим оказывать вам гостеприимство. Потому Что нашему другу – летающей рыбе – это будет неприятно. Летающая рыба может разгневаться на нас. И обрушить кару свою на наши поля и на наш город. Тогда наш народ уйдет в Шибальбу.
– Где это – Шибальба? – рассеянно спросил Вальдо.
Старец и двое его сыновей посмотрели на Эверта на умственно отсталого.
– А еще говоришь, что брат нам, – укоризнен, сказал старец и цокнул языком. – Шибальба – это место ужаса. Место, где живут умершие люди.
– Прошу простить мое невежество, – смиренно кивнул Вальдо.
Нужно сказать, что я даже начал получать удовольствие от всей этой этнографической комедии. Особенно – от роли Вальдо. Безумно хотелось узнать, чем все это кончится. И видать, не только мне. Тайша – даже губу прикусила, так ей было интересно.
Майянцы‑горожане, стоявшие на почтительном отдалении от старца и его сыновей, тоже слушали в три уха.
– Твое невежество я прощаю, – сказал наконец старец. – А сейчас прошу вас уйти. Я устал вести пустые речи.
– А что, о мудрый Чаниаколон, если мы не уйдем? – спросил тогда Вальдо. – Если мы останемся, не вняв твоим словам?
Старец склонил голову набок и поднес к лицу череп, что венчал жезл. С минуту он молчал, вниматель вглядываясь в его нефритовые глазницы. Совета просил, что ли?
– Если вы не уйдете, тогда, о человек Хищного Тулана, мои воины начнут стрелять в вас из луков. И метать дротики.
– Ведомо ли мудрому Чаниаколону, что мы располагаем оружием более сильным, чем луки и дротики?
– О да, мне ведомо. И про флейту, стреляющу железными ягодами. И про бревно, мечущее голубые молнии. И про палец, который делает человека бесчувственным, как камень. Обо всем этом я знаю.
– Отчего же ты думаешь, что твой народ сможет победить нас при помощи луков и дротиков? – напирал Вальдо.
– Я не думаю, что мой народ сможет победить вас. Но я думаю, что вы, люди Хищного Тулана, не станете стрелять в нас – людей, у которых нет флейт, стреляющих железными ягодами. Вы сможете остаться здесь, на Яшкине, только если убьете всех нас. Но вы не убьете всех нас. Ибо ваш оладъ, качество вашего духа, не велит вам делать это. Поэтому вы уйдете.
– Поэтому вы уйдете, – повторил за старцем Вун‑Ах.
– Поэтому вы уйдете,‑повторил Тоб‑Ачи.
Пока мы стояли и обдумывали происходящее, старец поднял свой жезл, увенчанный черепом, высоко над головой. В ту же секунду все воины вмиг натянули луки, угрожающе выставили свои древостеклянные мечи и нацелили на нас дротики. Аи да гвардия!
А старец и его сыновья повернулись к нам спиной и, сохраняя достоинство, скрылись среди почтительно расступившихся лучников. За ними опрометью бросились двое спасенных нами от цууца аборигенов, предатели чертовы.
Бледный как смерть Вальдо не выдержал и обернулся к нам. В его глазах читался вопрос, некогда начертанный,, как уверяла моя мать, на русском гербе. Вопрос «Что делать?».
Увы, все средства, предлагаемые земным искусством дипломатии, наш шеф уже исчерпал.
– Старик прав, Эверт. Возвращаемся в планетолет, – тихо сказал Свечников.
– Пожалуй, так, – кивнул Вальдо. В глазах его полыхнули искры тихого бешенства.
Никогда я еще не чувствовал себя таким беспомощным. И даже на Глокке было как‑то… более объяснимо.

Глава 9
БОЛЬШИЕ СУМЧАТЫЕ ПОСЛАНЦЫ СПРАВЕДЛИВОСТИ

Ошибается тот, кто ожидает на войне одних успехов.
Гай Юлий Цезарь

К высокому совету были допущены: ворэнт Свечников, Беата Даль на правах сержанта (хоть и медслужбы), я на правах заместителя командира и Эстер Карлскрона. На каких правах к нам примазалась последняя – понятия не имею.
Не удивился бы, – если б оказалось, что ворэнт думает, будто ее пригласил Эверт, а Эверт – что ворэнт. Когда в товарищах армейских и штатских согласья нет – это нормально. Впрочем, какой там Эверт штатский! Капитан аналитической разведки приравнивается к пехотному мастер‑майору.
– Какие будут соображения? – поинтересовался Свечников.
Ворэнт обвел нас своим цепким, внимательным взглядом.
– Мы должны немедленно вернуться на борт «Юнгера», связаться с базой и запросить инструкции, – сказала Эстер. Как припечатала. – Удивляюсь, почему мы этого до сих пор не сделали.
Как у младшей по званию, ее ария стояла в нашей вечерней программе первой – на то и военный совет. Эверт саркастически усмехнулся, но промолчал.
– Развивайте свою мысль, Эстер, – поощрил Свечников.
– Мы встретили внеземную, ранее неизвестную и притом разумную форму жизни. Надеюсь, с этим все согласны? Я не буду напоминать старшим по званию о положениях наших, армейских инструкций. Но ведь даже старинный кодекс SETI‑2 предписывает при встрече с любыми неизвестными носителями разума или с подозрительными на разум объектами немедленно покинуть непосредственную зону контакта и связаться с вышестоящими инстанциями. Подчеркиваю: немедленно покинуть и связаться.
– Благодарю вас, Эстер. – Свечников церемонно кивнул. – Теперь вы, Беата.
По званию Беата Даль была, конечно, старше меня. Но по должности стояла ниже. Все верно, ей высказываться второй.
– Я полностью разделяю мнение Эстер. Мы не имеем права оставаться на планете. Тем более что нас вполне недвусмысленно попросили убраться.
Эверт снова усмехнулся. Судя по его ядовитым гримасам, он был отнюдь не в восторге от образа мыслей своих подчиненных.
– Капрал ван Гримм, прошу.
– Не вижу смысла убираться. Если уж командование любезно предоставило сениору Вальдо мощный корабль и наши зад… э‑э… ценные боевые единицы в нашем лице, значит, командование надеется извлечь из нашего рейда определенную выгоду. А какая может быть выгода от разведки? Информация. Вы же предлагаете вернуться на «Юнгер» и сообщить: так, мол, и так, нашли каких‑то людей, чирикающих на древнем земном языке. Люди попросили оставить их в покое, что мы и сделали. А теперь, пожалуйста, господа адмиралы и генералы, подбросьте нам пару ценных идей. Неплохо? А между нами говоря, ни один адмирал – хоть из Оперативного, хоть из Генерального Штаба – по таким данным ничего мудренее, чем «взять языка! захватить побольше предметов материальной культуры! искать! вынюхивать!», не посоветует.
Времена‑то военные, о вашем распрекрасном SETI‑2 и не вспомнят. Да еще и сениору Вальдо по рогам настучат за безынициативность.
– Капрал ван Гримм, следите за своей речью. Постарайтесь выражаться более… формально.
– Виноват, сениор ворэнт. Забылся. Позвольте закончить мысль?
– Валяй, Сережа.
Я почувствовал: хоть Свечников меня и одергивает, он – на моей стороне. Ну что же, мое дело простое солдатское: выслуживаться!
– Я думаю, надо остаться на планете. Как следует выспаться, плотно позавтракать. В шесть ноль‑нольпо местному времени – выслать разведгруппу на глидеpax в направлении обнаруженного поселения. Выслать группы: панорамная съемка, прослушивание при помощи направленных микрофонов, сбор сопутствующей информации. При благоприятных условиях предлагаю захватить одного‑двух майянцев. Или скажем мягче пригласить в гости. Лучше все‑таки двух: мужчину и женщину.
Наивный Сережа! Я был уверен, я просто не cомневался, что мы со своими глидерами, карабинами и нетолетами – безраздельные хозяева положения. Мы можем наблюдать и оставаться незамеченными. Брать в плен – и оставаться безнаказанными. Хозяйничать на планете, об обитателях которой не знаем ровным счетом ничего!
– Серж, как тебе не стыдно?! Они же нам ничего плохого не сделали! Мы не можем посягать на неотъемлемые права разумных субъектов! – Эстер прямо‑таки подпрыгнула от негодования.
– Карлскрона, вам слова не давали, – заметил варэнт.
– Извините, забылась.
– Теперь скажу я, – начал Свечников. – С моей точки зрения, капрал ван Гримм прав. Я полностью разделяю предложенный капралом план действий. И назначаю его командиром разведгруппы.
Наконец заговорил Эверт:
– Таких глупостей я не слышал с того самого дня, когда меня пригласил на коктейль адмирал Понтекорвино. Похоже, ворэнт и капрал полагают, что они вольны на свой вкус перекраивать кодексы и уставы одним мановением намозоленного спусковым крючком пальца.
У нас с ворэнтом просто в зобу дыханье сперло от обиды. Эстер пришлось отвернуться, чтобы спрятать ликующую улыбку.
Но ликовала она недолго.
– Прекрасная и несомненно лучшая половина нашего общества ближе к истине. Но, увы, сказывается недостаток опыта. Например, как вы можете называть встреченных нами гуманоидов внеземной цивилизацией, если они используют хорошо известный нашим ученым – да что там, даже милитумам – язык? Но это еще ерунда, это ладно. Сейчас я вам кое‑что покажу.
Эверт завозился со своим милитумом, приказав тому прокрутить кадры съемки нашей ошеломляющей встречи с майянцами. Через минуту встроенный принтер выкатил на ладонь Эверта глянцевый листик микронной толщины.
– Вот, извольте видеть. Это растение вам ничего не напоминает?
Очищенные от дымки и приближенные к нам возможностями цифровой экстраполяции, с распечатки на нас глядели милые розовые цветочки, гнездящиеся на низеньком кустике с жизнелюбивой зеленой листвой и толстыми стеблями.
– О боже… – вздохнула Эстер. – Это же картошка!
– Да. Это картофель. И ничто иное. С этим согласен не только я, но и милитум. Самый обычный картофель, безо всяких мутаций. Итак, вы по‑прежнему предлагаете считать встреченных нами людей «внеземной цивилизацией»?
– Так ведь и я о чем! Какой там кодекс! Это же свои, наши! – не сдержался я. – Не про них закон о внеземном разуме писан. Небось разбился тут в эпоху Раннего Освоения какой‑нибудь корабль с мексиканцами. Те, что выжили, – вконец одичали. Картошку растят. Стрелы строгают. Нашу Землю‑матушку позабыли. Они нам только спасибо скажут, когда мы им растолкуем что почем!
– Надо было в детстве меньше макулатуры Атомной Эры читать, Сергей, – улыбнулся Эверт.
– Да я в детстве все больше подводным плаванием увлекался… – сболтнул я быстрее, чем успел сообразить, что в глазах Вальдо это мне чести не делает.
– Да? В таком случае у вас хорошая фантазия! Только в Атомную Эру некоторые фантасты могли всерьез полагать, что экипаж большого межзвездного корабля в состоянии одновременно и выжить, и одичать. Да знаете ли вы, что одного универсального станка, спасенного с борта колонизационного транспорта, хватило бы, чтобы за десять‑пятнадцать лет вывести колонию на нормативный технологический уровень? И что, если б все было так, как вы сказали, мы бы здесь увидели не гордых варваров с костяными амулетами, а купол атомной электростанции, автоматчиков и какую‑нибудь «экстренную комиссию по контактам с инопланетным разумом» на белом бронированном лимузине?
– А вдруг им не посчастливилось спасти ни одного универсального станка?
– Сергей, Сергей… Похоже, с историей вы не в ладах. Любой колонизационный транспорт уже в те времена комплектовался по меньшей мере четырьмя спасательными ботами. В комплект снаряжения каждого бота входили два таких станка. И много других полезных вещей. Например, законсервированные яйцеклетки и сперматозоиды в контейнерах со свинцовыми рубашками. Поэтому – одно из двух: либо во время катастрофы гибли все или практически все и никакой варварской цивилизации не основывали. Либо – выживал хотя бы один бот, и тогда уже об одичании не могло быть и речи. Да вы захотите одичать – не одичаете, когда у вас под рукой надежное оружие, портативные электростанции, полно инфокристаллов, компьютеры, семена растений… Или, по‑вашему, благородный дикарь – это и впрямь то самое естественное состояние, к которому человек сразу же скатывается, удалившись от видеокуба и гамбургера на пару сотен парсеков?
– Беру все свои слова обратно, – сдался я. Но все‑таки не смог промолчать и ехидно добавил: – Как младший по званию.
Вальдо сделал вид, что пропустил мое последнее замечание мимо ушей.
– То‑то же. А теперь вернемся к нашему военсовету. Как командир наших рейдовых сил я бы мог просто отдать приказ, отказавшись от каких‑либо комментариев. Но я хотел бы, чтобы вы понимали, что происходит. Встреченное нами племя – конечно же люди. В прямом смысле слова – вид homo sapiens, раса…. да в общем‑то раса Т. Абсолютную гарантию, конечно, может дать только анализ ДНК, но сомнения тут могут быть разве чисто теоретические, один шанс из триллиона. Откуда здесь люди? Моя гипотеза: две, а может, три, а может, и четыре тысячи лет назад Землю посетили очередные инопланетяне…
Насчет «очередных» оговорка была интересная. Даже для тупого вояки Сергея ван Гримма. Нас‑то всю жизнь учили, что любые подозрительные на пресловутое Посещение археологические находки на Земле – туфта и дешевая пожива для медиакорпораций. А вот аналитическая разведка в лице капитана Эверта Вальдо явно полагала обратное.
– …По неким причинам инопланетяне вывезли один из кланов майя или каких‑то близких родственников майя на Грин. Зачем? Этого мы не знаем. Но ставлю сто талеров против одного, что этими инопланетянами были кроверны.
Ничего себе у кэпа котелок варит! Ладно бы хоть какие‑то гуманоиды. А кровернам‑то зачем?
– Вы спросите меня: «а зачем?» Скажу откровенно: этого я не знаю. И пустые гипотезы строить не буду. Но я полагаю, раз Грин находится в сфере влияния кровернов, а кровернов, по нашим данным, опасаются все известные нам носители разума, включая роша – если только мы признаем их разумными, – значит, любая другая цивилизация предпочла бы подыскать для поселения, вывезенных с Земли людей какой‑нибудь уголок поуютней да от кровернов подальше. Главное же, с чего бы иначе наши майянцы считали «летающую рыбу» своим другом? Устраивает вас такая концепция?
Интересно, до чего бы мы договорились, если б кто‑то из нас осмелился пикнуть, что такая концепция ему не по душе?
– А теперь вот что. – Лицо Эверта посуровело. – Дано: люди, не желающие вступать в контакт с другими людьми, но при этом поддерживающие контакты с кровернами. Требуется найти: что заставило кровернов вывезти этих людей с Земли и почему кроверны общаются с ними, вероятно, уже не первую тысячу лет? Возможно, именно это позволит найти ключ к загадке нашей войны. Понять, в чем причина такой ненависти кровернов к нашей цивилизации. А для того, чтобы это понять, я завтра отправлюсь в поселение майянцев. Возьму только милитум, «маячок» и радиотрубку. Пойду босиком, без кислородной маски.
И без эскорта. Один. Если я в течение трех дней не дам о себе знать – вернетесь на корабль и отправите рапорт начальству. И SETI‑2 не пострадает, и армейские уставы.
Ну ничего себе! Кэп совсем сбрендил. Да всадят ему стрелу между глаз – на том вся разведка и закончится. Он что же думает – если сегодня нас послали по матушке, то завтра его примут с распростертыми объятиями? Мученик науки хренов…
– Может, взять языка? Это ж куда проще. И безопасней, – предложил ворэнт.
– Язык может откусить себе язык. Каламбур, – скупо улыбнулся Эверт. – Знаете ли вы что‑нибудь о религиозных представлениях архаических обществ? Известно ли вам, что такое табу, например? Или священная клятва перед лицом божества?
Ладно‑ладно, университетов мы не кончали, но тоже не пальцем деланные. Мысль стала нам ясна. Мы все воодушевленно закивали.
– Если у них и впрямь существуют табу на общение с «людьми Хищного Тулана», то пленник скорее умрет, чем скажет правду. Можно уповать на психосканирование. Но здесь тоже есть загвоздка. А вдруг пленник сам не знает никакой особой правды? Если он – простой, ограниченный земледелец? Который знает только историю про могучего Кетцалькоатля, который привез сюда людей Орла на своей широкой спине и научил их семи великим ремеслам, из которых седьмое – никогда и ни о чем не говорить с другими людьми, потому что они – посланники Альтокроа, великого и ужасного? Что тогда? Вызвать сюда батальон штурмовой пехоты? Ловить и сканировать всех подряд? А если у майянцев есть какие‑то неизвестные нам способы связи с кровернами и сюда нагрянет пара‑тройка кровернских крейсеров?
Эверт Вальдо был, как всегда, прав.
– Поэтому единственная наша надежда докопаться до истины – войти в доверие к этому Чаниаколону, к его сыновьям, к их правителю (который я уверен, следил за нашим разговором со стариком из укромного местечка) и жрецам. Если только у них есть жрецы, конечно. Мой план на грани безумия – я не спорю. И все‑таки я обязан начать именно с этого.
Знал бы Вальдо, какую чушь он несет!
* * *
Пока мы принимали самое бессмысленное решение в истории рейдовой разведки, наши низшие чины (как это сладко звучало для моего капральского уха!) разбили лагерь по всем уставным канонам.
В центре – наш бесценный планетолет. Главный либр зачехлен, зато к зеленым небесам вознесена телескопическая мачта с «вороньим гнездом» для караульщего. Вокруг планетолета – четыре трехместные палатки. Дальше – двадцатиметровой ширины кольцо биологического отчуждения, вытравленное многовонючими, зело ядовитыми для всякой ползучей дряни химикатам!
Внутри и снаружи кольца – датчики. Сейсмические и тепловые, лазерные и ультразвуковые. Информация от датчиков непрерывно поступает на главный nyльт планетолета и на второй пульт, караульному в «вороньем гнезде».
Внутри кольца степенно прогуливаются охранные кибермехи, пошевеливая направленными в глубь леса лазерами‑пугачами. Муха не пролетит!
Одну палатку мы традиционно и вполне по‑джентльменски предоставляли Беате и Эстер. В другой – Кизи Кен Аман, Джо Топак и Лесь‑Николай Гайдаика. Третью не вполне по‑джентльменски, но по праву старшего занял я, в нее же рассчитывал пригласить Тайшу.
Мне не повезло. По жеребьевке Тайше выпала первая стража, и она отправилась в "воронье гнездо. «Придется заниматься целибатом», – взгрустнул я. Дождаться возвращения Тайши я никак не рассчитывал – к окончанию ее дежурства я должен был видеть третьи сны.
Файзам Рахими и Абубве спали в четвертой палатке. Ну а наши мозги и командирские интонации, Вальдо Свечников, как и положено, занимали самое зашищенное место в лагере: спальные места планетолета.
По идее там же полагалось находиться и мне. Но, одной стороны, – Тайша. С другой стороны, я опасся от богатырского храпа Вальдо. Его даже сквозь стены планетолета было слышно. Ума не приложу, как с эт проблемой справлялся Свечников. Уши жвачкой залеплял, что ли?
Не успела палатка самопроветриться и выбросить зеленую надпись «Атмосфера в норме», а я уже сорвал опостылевший респиратор биологической защиты, отшвырнул прочь очки‑мультивизор и заснул, кажется, прямо на пороге…
…Сигнал общей тревоги, видимо, надрывался уже минуты две. Но проснулся я, только когда рев в динамике моей палатки превысил сотню децибел.
Дурея от шума, я не сразу нашел нужную кнопку. Автоматически вспыхнувший яркий свет под полукруглой аркой палаточной крыши спросонья ослепил меня. Поэтому когда моя левая ладонь вместо ложа автоматического карабина повстречалась с чем‑то податливым и мягким, я заорал как резаный. Чужие уже здесь!!!
Чужие ответили мне невнятной матерщиной с приятной женской хрипотцой. Тайша, дошло до меня. Одновременно с этим я открыл и вторую Америку: заветную кнопку «отбой». Щелк! – и сигнал оборвался на душераздирающем «…повторяю: несанкционированное проникновение в лагерь!».
Сквозь звон в ушах я сразу же услышал и кое‑что похуже: длинную карабинную очередь. Стреляли по другую сторону от планетолета.
– Что происходит? – поинтересовалась. Тайша, путаясь в штанинах моего комбинезона.
– Это мой! – рявкнул я. – Что происходит – не знаю! Сиди здесь, держи вход под прицелом!
Отобрал комбинезон у Тайши и заскочил в него практически мгновенно. Так, если Тайша здесь, значит, уже по меньшей мере середина ночи.
Теперь, когда барабанные перепонки малость попустило, я слышал еще кое‑что: гудение, шуршание, поскрипывание. Со всех сторон. Что бы это значило? Мы оказались в желудке у очередного цууца? Или… неужели?., мы таки доигрались, на Грин высадились кроверны и лагерь захвачен термитами?.. Но что же тогда датчики? Кибермехи? А караульный в «вороньем гнезде» заснул, что ли?
Я бросил взгляд на часы. Так и есть – три пятнадцать по местному времени. Проверил патроны в магазин. Нацепил мультивизор, на респиратор махнул рукой.. Все равно атмосфера здесь чистая, а у меня от медикаментного запаха из фильтров нос закладывает.
– Серж, я с тобой!
– Рядовая Вассерфаль, оставаться на месте! Это приказ!
Я выскочил наружу. Темень кромешная. Не видно даже лампочки перед входом в соседнюю палатку, переключил режим мультивизора. Эге, а видимость препаршивая… Мельтешение… Массы каких‑то холодных тел в воздухе…
А это чей силуэт? Да здесь кто‑то есть! Я вскину карабин.
– Эгей, парни, слышит меня кто?!
Нет ответа.
Под ногами раздался хруст, будто я раздавил улитку. И тут меня чем‑то облепило с ног до головы.
Господи, дрянь‑то какая!
Я сразу понял, откуда взялся гудяще‑шелестящий звуковой фон: насекомые. Грандиозная масса насекомых.
Я припомнил те две стаи «саранчи», которые мы наблюдали издалека, когда двигались к Кратеру Юнот. Сейчас эти хитиновые мерзавцы копошились прямо у меня в волосах!
Но ведь тогда летающие истребители зелени шли на запад, перпендикулярно нашему курсу? Они что – за нами погнались? А вдруг это плотоядная саранча? А почему ее не отпугнули наши химикаты?
Отчего да почему… Меньше думать надо!
Один из хитиновых мерзавцев укусил меня за ухо. Больно, черт возьми!
Слева от меня послышался громкий хруст. Дурея от нездорового сюрреализма происходящего, я перебросил на звук ствол карабина.
Человеческий силуэт – на такой малой дальности, несмотря на мятущуюся саранчу, возможностей мультивизора хватало.
– Стой! Кто здесь?!
Вместо ответа, я получил почти одновременно два удара: один отвел в сторону ствол карабина, другой пришелся точно в солнечное сплетение. Били чем‑то твердым, но не заостренным – шестом, что ли?
Мой палец дернулся, пули ушли в массу саранчи. От второго удара я едва не потерял сознание и упал на колени. Выскочившая из палатки Тайша споткнулась об меня, вскрикнула и, по‑моему, не удержала равновесие. Дура, приказы надо исполнять!
Явно человеческая, по крайней мере – гуманоидная пятерня ухватила меня за волосы. Но тут все‑таки включились и заработали хваленые рефлексы штурмового пехотинца.
Я провел в темноту левый апперкот и, по‑моему, попал по чьему‑то мужскому достоинству. Обиженный вопль был тому свидетельством. Костяшки моего кулака во время удара тоже жестоко пострадали: на нападающем был фартук, а может, штаны из шершавой, очень грубой кожи, простеганной с изнанки чем‑то вроде проволоки. Скорее все‑таки фартук, потому что такими штанами он все там себе в песок стер бы.
Ага, все‑таки гуманоиды! Братья по пенису! Ах вы, сапиенсы трахомудрые, ну сейчас я вас!..
…Увы, это была единственная победа в той бесславной драке.
Пытаясь закрепить успех, провести подсечку и одновременно вскочить на ноги, я получил зверский удар по уху, упал на яростно мычащую Тайшу и был ловко связан.
На этот раз гуманоиды орудовали в четыре руки. Я успел только предупредить нападающих, что представляю на этой планете вооруженные силы Содружества. Также я собирался сообщить, что возмездие за недолжное обращение с пленными будет ошеломительным, ужасным, беспощадным, неотвратимы… мымум‑м‑м‑мы‑ы‑ы… м‑м‑м‑му…
«Мудаки! Сучье! Аборигены со священными правами, так вас перетак за ногу! Вернусь на Землю, проведу в Сенате поправку к SETI‑2: при первой же встрече с инопланетным разумом открывать огонь без предупреждения», – все это и многое другое я мог передавать разве только мычанием. Потому что рот мне забили кляпом с отчетливым горьковатым привкусом древесных волокон.
В том, что это наши новые майянские знакомцы из города в Кратере Юноны, я почему‑то не сомневался. Я был прав и не прав одновременно.
* * *
Сухой, темный и не очень теплый мешок, несущийся сломя голову через лес, – не лучшее место для склонного к размышлениям джентльмена. Особенно когда джентльмен этот связан и лишен возможности проговаривать свои мысли вслух, как он привык в часы уединенных раздумий над бутылочкой бурбона.
Кстати, о бутылочке бурбона. Ее недоставало, и притом сильно!
Но кое‑какие умозаключения мне все‑таки удалось сделать. Несмотря на обстановку.
Например, можно было надеяться, что с нашей стороны невосполнимых потерь нет. По крайней мере, уцелели многие. Когда меня запихивали в брюхо к большой прямоходящей гадине, я слышал вокруг себя разноголосое мычание.
Достоверно опознать всех мне не удалось. Все‑таки мычание – оно и есть мычание. Но кажется, в числе плененных были Свечников, Карлскрона и Тайша. Этих вроде бы узнал по тембру мычания. Судьба остальных была безразлична, если не считать Эверта Вальдо. Нет, дело не в том, что я – бессердечная скотина, я иногда я веду себя как бессердечная скотина. Просто остальные, во‑первых, были рядовыми, а с моей капральской точки зрения рядовой… ну, скажем так, не очень интересный человек. Салабон. Нытик. Слабак. Во‑вторых, Тайша, например, мне нравилась, и ее мне было жаль. А к другим я подобных чувств не испытывал, хотя умом – не сердцем! – признавал, что Карслэна красивая женщина, а Беата – проницательная. И наконец, в‑третьих: что значили все мы по сравнению с Эвертом Вальдо? Какие‑то скучные тупицы, глина Содружества. А Эверт был наше солнышко ясное, человек, который мог – или, по крайней мере, верил, что может, – изучить кровернов и остановить их безудержную экспансию.
Это называется субординация. Когда ты, крепкий и молодой парень, должен отказаться от своего гонора и согласиться с тем, что какой‑то штатский с пройдошистой физиономией стоит целого батальона, набранного из таких, как ты. А может, и не стоит – в высшем главном смысле. В том‑то все и дело, что это не важно. Вот что такое субординация!
Итак, я был связан, и притом очень искусно. Я не мог вымолвить ни слова. И находился я в кожаной сумке на брюхе у прямоходящей скотины внушительных размеров. Как детеныш в сумке мамы‑кенгуру. Только и «мама», и «детеныш» были куда крупнее, чем их земные… м‑м‑м… аналоги.
Создавалось даже впечатление, – что я был усыновлен одним из видов крупных сумчатых травоядных динозавров, которых на Грине водилось не менее девятнадцати видов – именно столько успели насчитать наши зонды, пока мы катались туда‑сюда на планетолете. Ну кто бы мог подумать, что эти твари поддаются дрессировке!
А может, идея в другом? Может, эти существа, в которых нас затолкали, вовсе не дрессированные? Их просто изловили, детенышей отобрали, а нас – подбросили вместо потомства? Теперь стадо добежит до своих пастбищ, полезет, утречком за детками, и… ужас! Обнаружит вместо детей нас и перетопчет, как кутят‑подкидышей!
Нетрудно вообразить, что у аборигенов в ходу такая ритуальная казнь. Например, у них табу на пролитие чужой крови. Очень даже запросто. Как у хурманчей,
И поэтому они доверяют грязную, табуированную работу этим сумчатым.
И называют они этих сумчатых как‑нибудь поэтично. Например, Звери Пу‑Пу. Что в переводе означает Хозяева Леса. Или Живые Горы Правосудия. Или – о, еще лучше! – Большие Сумчатые Посланцы Справедливости. Звучит?
Итак, казнь. Именно эта гипотеза показалась мне самой близкой к истине. В самом деле, ведь майянцы на озере предупреждали нас. Предупреждали? Да. Не хотели нас видеть‑слышать? Да. А мы не послушались! Отлетели от Кратера Юноны совсем недалеко. Вот и получили…
А все‑таки ловко они нас сделали! Куда глядели наши охранные кибермехи? Датчики? Что, в конце концов, думал себе часовой на телескопической вышке? Куда смотрели Эверт и Свечников в своем планетолете?
Ну, Серж, подумай. Саранча. Огромная туча саранчи. Случайно ли ее появление?
Нет. Конечно же не случайно. Саранча слушается дикарей. Почему? Как? Не знаю.
Почему и как – предположим, не важно. Ясно – зачем. Чтобы в буквальном смысле слова затмить солнце. Но только не солнце, а наши системы обнаружения. Чтобы создать полную сумятицу и неразбериху, ослепить наши датчики и нас самих. И – вслед за тучей насекомых ворваться в наш лагерь.
Все равно странно. Чтобы надежно экранировать тепловое и электромагнитное излучения, эти насекомые должны быть… металлизированы. В том или ином виде. В их тканях, или крови (есть же у насекомых какая‑то мутная дрянь вроде крови), или на лапках должно быть полным‑полно молекул железа. Или алюминия. Или чего‑то подобного. Миллионы молекул. Вкрапления и напластования металлов или металлических солей. Вот так‑то. Можно ли в это поверить?
Я не знаю… Слышал краем уха, что и в первородной человеческой крови железа полно, а у расы Ц – едва ли не вдвое больше… Еще какие‑то бактерии есть вроде железоносные… А другие – свинцовоядные…
Сто‑оп. Стоп!
Про соли алюминия и охранные системы полевых лагерей – это все знаешь ты, Серж. Капрал штурмовой пехоты, выпускник школы второй ступени, монтажник‑подводник. Тебя учили технике, основам физики, у тебя есть опыт рабочего и солдата.
А вот что ты, Серж, на месте майянца можешь знать о типах земных охранных кибермехов? Известны ли тебе дальность и другие параметры работы инфракрасных датчиков, которые, в числе многого прочего, являются военной тайной Содружества?
Ты – простой охотник или рыболов, земледелец или тунеядец. Лопаешь местные бананы, трахаешь свою племянницу, изобретаешь колесо. Но ты не можешь, не должен по идее знать о железистом налете на трахеях местной саранчи, о Ночном Глазе и Длинном Ухе лю‑дей‑из‑большого‑летающего‑дома. Да или нет?!
Да, не можешь и не должен. При условии, что племя твое видит таких вот людей первый раз в жизни. И очень даже можешь знать многое, если только контакты с людьми‑йз‑больших‑летающих‑домов для твоего племени или для тебя лично – дело обыденное.
Но как же тогда увязать то, что нам сегодня в контакте было отказано, с тем, что с подобными нам (но с кем?) местные жители раньше преспокойненько общались?
Вот Эверт небось уже разгадал все эти загадки. Трясется в «сумке» соседнего динозавра и понимающе ухмыляется. С многомудрой ухмылкой Эверта перед глазами я и… заснул.
Нас вытащили на белый свет, как кутят – за шкирку. Да‑да, черт подери! Сильная лапа ухватила меня за ворот комбинезона и, пока я просыпался, обмирал от ужаса, ждал рева разъяренного динозавра и последнего многотонного удара его задней конечности, опустила меня на затоптанную траву.
Что же я увидел?
Опушку леса, ближнее болотце и лиловую полоску гор у горизонта. Светало.
Увидел я и майянцев. Вооруженных, между прочим, по большей части нашими карабинами. Причем держали они их отнюдь не как дубины. А как настоящие профи! Заправские трапперы! Эдак расслабленно‑небрежно: приклад – под мышкой, правая рука – на рукояти, палец – на спусковом крючке, а левая ладонь слегка поддерживает оружие под цевье.
Но главное, я увидел всю, нашу экспедицию в полном составе! Не хватало только пилотов катера, лейтенантов Дюваля вае Литта и Акопа Мерсье.
Оно и понятно. Катер, видимо, по‑прежнему стоял в двухстах пятидесяти километрах от нас, дожидаясь контрольного сеанса связи. Едва ли аборигены успели до него добраться. Если вообще знают о его существовании, в чем я не уверен.
Все живы! Это главное.
Хоть я для храбрости и воображал, что мне на всех наплевать, хоть и пытался внушить себе, что я – бессердечная скотина, но если бы вдруг оказалось, что ублюдки аборигены кому‑то из наших проломили череп… я просто не знаю…
Нас всех поставили кружком.
За нашими спинами возвышалось не менее трех десятков мощных травоядных ящеров. Метров восьми в холке каждый, мамочки! Из «сумок» некоторых ящеров выглядывали аборигены с черными повязками на головах.
Выходило, что сумчатых используют не только для транспортировки пленных, но еще и для езды. Только не верховой, а как бы это сказать… для «внутряной», что ли?
Еще человек пятнадцать, а может, больше – посчитать было непросто – прогуливались возле ящеров. Некоторые были вооружены разномастным огнестрельным оружием архаических моделей. Некоторые вообще вооружены не были. Многие довольствовались или причудливым топориком, или дубинкой, или ножом.
Имелись и шестеро лучников, и пара копейщиков. Копья, кстати, имели широченные наконечники устрашающей длины.
Одежда наших похитителей тоже представляла собой дикое сочетание сомнительной цивилизованности и варварства. Примерно треть рядилась в пестрые, узорчатые мешки с разрезами вдоль бедер, подпоясанные очень высоко, под грудью. Еще треть предпочитала одежде полосатую маскировочную (возможно, заодно и ритуальную) раскраску темно‑серыми и темно‑зелеными полосами. Из собственно одежды на них был только широкий пояс.
У некоторых к поясу была привешена спереди полоса такой же грубой кожи, как и та, из которой был сработан пояс. Похоже, именно о такую полосу я ободрал себе кулак, когда наносил в ночной драке удар в пах невидимому нападающему.
Однако у других аборигенов «раскрашенной модели», как я сразу же классифицировал их для будущего отчета особистам, срам свободно болтался, открывая взору всякие неаппетитные, но, видимо, высокоценимые увечья, которые наносили себе местные мужчины из страсти к… к прекрасному, так, что ли?
Особенно меня впечатлил один член, в который была вживлена целая низка не то камушков, не то жемчужин. Вот это стильно!
Но весь маскарад – и даже наличие у аборигенов легкого огнестрельного оружия производства компаний Содружества – удивил меня меньше, чем облик последней трети наших победителей.
Потому что облик этот практически ничем не отличался от привычного гражданского. А именно: совершенно обычные, недорогие шмотки, рубахи‑"гавайки", и штаны различных курортно‑туристических фасонов. На застиранной футболке одного из аборигенов угадывался таинственный ребус:
«ШЛАКИ КИШЕЧНИКА» – ПРОДУЙ УШИ!
Прошла секунда, и я вспомнил, что «Шлаки кишечника» – название популярного сезонов эдак пять назад панк‑хора…
Короче, если бы не крайне редкая для расы Т бананообразная форма носов и массивные, жирные подбородки, я бы, не ровен час, принял наших пленителей за заблудившихся туристов. Вот так: гуляли‑гуляли по Пространству – и отбились от группы. Осели на планетке Грин посреди саранчи и динозавров, пустили корни, завели огородик, разбили цветник и доживают‑свой век скучными бездельниками‑рыболовами. Из серии «Ни фига себе – путевочку купил!».
Тем временем нас принялись тщательно, вдумчиво обыскивать, невзирая на негодующее мычание Карлскроны, Тайши и Беаты.
Собственно, ничего эдакого (вроде термоядерного фугаса) никто прихватить с собой по Сигналу тревоги не успел. Только у Вальдо сыскался милитум, у Беаты – патрончик помады, а у Абубве – перочинный ножик и упаковка презервативов неясного назначения.
И вот тут началось… Благодаря тому что путы на ногах нам все‑таки немного ослабили, Тайша исхитрилась и ударила малоцеломудренно шарившего по ее бедрам аборигена коленом в кадык.
О, лучше было ей от этого воздержаться!
Абориген упал на спину. Вскочил. Отпустил Тайше звучную плюху. Как же! Его, придурка с богато инкрустированным членом, ударила женщина! Это уж‑ж‑жас‑ное оскорбление!
Я – благо был неподалеку – не сдержался. Трудно сдержаться, когда лупят твою девушку! Я дважды неуклюже прыгнул – путы‑то были ослаблены, но не сняты. Быстрее, чем все кругом осознали происходящее, оказался рядом с аборигеном. И боднул его головой прямо в печень. Да так, что он наверняка увидел свою прабабушку, плывущую в небесах на Большой Лодке Блаженства.
Ну, ясно: штурмовая пехота непобедима в рукопашной. Один капрал Серж ван Гримм стоит трех танкистов, семерых пилотов и десяти аборигенов занюханной планеты Грин. Но когда руки скручены за спиной, а на лодыжках – веревка, делающая невозможным нормальный удар ногой – соотношение сил не в пользу штурмовой пехоты.
Но что умудрилась провернуть Тайша!
Пока абориген падал, роняя карабин, а другие раздумывали, не срезать ли нас на месте очередями своих старых добрых «Майкрософтов‑19», Тайша тоже упала. Извернувшись угрем, она сумела связанными за спиной руками нащупать упавший карабин.
В итоге: я прижимаю аборигена к земле коленями.
Ствол карабина смотрит ему точнехонько в висок. Пальцы Тайши – на спусковом крючке карабина. Я, бешено вращая глазами, издаю горлом мерзкие и яростные клокочущие звуки, но выдвинуть ультиматум не могу: кляп‑то по‑прежнему на месте!
Аборигены держат на мушке всех: и нас с Тайшей, и Эверта, и Свечникова, и других.
И вот тут один прилично одетый абориген (в шортах и майке болотного цвета с эмблемой одиозного боксерского клуба тяжеловесов «Буйволы с Сириуса») демонстративно кладет свой автоматический пистолет на землю. Расставляет руки в стороны в универсальном для всех гуманоидных рас жесте, обозначающем нечто среднее между «все нормально» и «я безоружен». И говорит:
– Все будет хорошо. Имейте разумение не стрелять. Иначе мы всех убьем. И ничего больше не случится познавательного.
Говорит «буйвол» с сильным акцентом – это факт. И подбор слов какой‑то вычурный, что верно, то верно.
Но говорит‑то он все это – на интерлингве!
На интерлингве, мама моя дорогая!
У меня во рту – по‑прежнему кляп. И у Тайши тоже. Таким образом, мы ему ответить не в состоянии. У нас даже есть заложник, но мы не можем выдвинуть своих условий!
Абориген между тем неспешно приближается. Что делать? У нас – козырь, но как его разыграть?!
– Мы знаем закон, – продолжает «буйвол». – Плохого не будет. Посланцы Хищного Тулана вернутся на свой хип. Небольшое взаимодействие – и все отправятся на хип.
Черт, да «хип» – это же он «ship» так произносит, корабль то есть! Значит, он, сволочь, хоть и дикарь, а знает, в отличие от того Чаниаколона с черепушкой, что у нас не какой‑то драный «летающий дом», а нормальный корабль.
У Тайши во взоре – панические вопросы. Стрелять? Не стрелять? Что делать‑то?
А что делать? Прицельно выстрелить она может только в голову аборигену, которого я прижимаю к земле. На лице его, кстати, застыло спесивое, я бы даже сказал – брезгливое выражение отстраненности от происходящего.
Больше ни в кого Тайша все равно не попадет. А главное, даже если и попадет, то тогда нас всех точно перестреляют. И на психику аборигенам давить нечем, потому что главный инструмент давления, наряду с оружием, – человеческая речь, этому любого штурмовика учат. Мычанием же сильно на психику не надавишь, разве что особо впечатлительной корове…
Я смотрю Тайше в глаза и отрицательно мотаю головой. Дескать, не стреляй.
Вот и все. Ничего не происходит.
Майянец подходит вплотную. И вместо того чтобы отобрать у Тайши карабин – а она, конечно, уже мысленно с этим согласилась, – развязывает у меня на затылке кожаный ремешок кляпа.
Странный он, ей‑богу! Ведь он собственными руками вверил мне главное оружие: речь!
Я ожесточенно выплевываю кляп. И включаю программу первую основную, для таких случаев Управлением Психологических Операций сочиненную:
– Еще одно движение – и твой товарищ труп. Она не задумываясь разнесет ему череп. Немедленно развяжи мне руки.
– Все не то. – Абориген хмурится.
– Повторяю: немедленно развяжи мне руки. Наше могущество превосходит пределы мыслимого. Если мне или моим товарищам будет, причинен вред, прилетит много‑много таких, как мы. И испепелит вас небесным огнем.
– Есть с вами кто‑нибудь из Западного Тулана? – спрашивает абориген.
Я в отчаянии. Ему наплевать на мои угрозы! Но делать нечего. Я вынужден говорить глупости до самого конца.
– Последний раз требую, а потом начинаю убивать…
– Я так и думал, – перебивает меня абориген.
Он наклоняется, чтобы отобрать у Тайши карабин. И гремят выстрелы.
Вход в пещеру невозможно было заметить даже с десяти шагов.
Да что там с десяти! До самого последнего момента мне казалось, что идущие впереди майянцы просто растворяются в скале, как будто это не скала, а отличная камуфляжная голограмма, какую не так‑то просто настроить даже при помощи самой современной техники Содружества.
Я так толком и не понял, откуда взялась высокая клинообразная расселина, в которую человек за человеком втягивался наш отряд. Точнее, отряд аборигенов, конвоирующий своих пленников, то есть – нас.
Как и следовало ожидать, здесь было темно, словно в кишечнике цууца. Аборигены зажгли несколько электрических фонариков. Ага, значит, у них есть и фонарики! Правда, ощутимо светлее от этого не стало. Мы поминутно спотыкались и чертыхались. От кляпов нас кстати, милостиво избавили, так что мы могли отводить душу вовсю.
Шли мы довольно долго. Преодолели несколько спусков и несколько подъемов. Везде, кроме отлогих участков лаза, были вырублены ступени. За моей спиной что‑то бубнил Вальдо. Кажется, он пытался дознаться, куда нас ведут. Сопровождавшие его воины не понимали интерлингвы. А может, просто дурака включили.
Наконец вдалеке показался маленький пятачок нормального света. «Нормального» по меркам Кратера‑Юноны: это было рассеянное туманом свечение местного солнца.
Я думал, впереди нас ожидает берег озера. Но я ошибался. Когда мы вышли из лаза, я ахнул. И не я один!
– Боже мой… это невероятно… боже мой… – с ходу запричитал Вальдо.
Мы находились у подножия огромной пирамиды, выстроенной в сердце горы. В каковом сердце, разумеется, некто или нечто предварительно выдолбило (выдуло? выплавило?) соответствующих размеров полость.
Если от пресловутой египетской пирамиды отпилить верхушку и присобачить на одну из граней гигантскую каменную лестницу до самого верха, получится нечто отдаленно похожее.
Правда, в отличие от египетских древностей, грани сооружения были ступенчатыми. Таких ступеней, или, точнее, ярусов, я насчитал девять. На его вершине – собственно, на «спиленной» верхушке, стояло нечто вроде сарая с крытой тростником покатой крышей. Сарай выглядел опрятно, стены его не без экспрессии были расписаны необычными узорами. Именно к этому сараю и вела лестница, у подножия которой мы оказались.
– На вершине стоит храм, – шепотом пояснил Вальдо. – И по‑видимому, сейчас они будут отправлять в нашем присутствии какие‑то свои обряды.
– А‑а… обряды… Надо же! А я думал, они там живут, – указывая на сарай, проворчал Топак.
– Сдается мне, сениор Вальдо, речь идет не о каких‑то абстрактных обрядах. А о жертвоприношении, – процедила Беата.
Черт бы побрал этих умников! Спустя минуту оказалось, что Беата права…
– Мне имя Вок. Мои братья зовут меня Хозяином Намерений, – начал низкорослый кряжистый мужчина в футболке («RAF» – кичилась на ней загадочная аббревиатура), поношенных джинсах и теннисных туфлях цвета электрик. – Права женщина. Сейчас будет жертвоприношение. Наши боги охочи до человеческой крови.
Мы переглянулись. Ну и слух у мужика – ведь только что он был в пятнадцати метрах от нас, во главе процессии!
– Вы что, собираетесь зарезать нас тут, как баранов? Вы это хотите сделать, да?! – вспылила Тайша.
Мы с Вальдо бросили на нее неодобрительные взгляды – типа нас в школе учили сдержанности. Из носа Тайши текла струйка крови – той самой, до которой охочи местные боги…
– В самом деле. – Вальдо пустил в ход свою подкупающую улыбку. – Ведь вы же цивилизованные люди, я вижу. Мне дано это знать. – Вольно или невольно Валь‑до начал стилизоваться под речь аборигенов. – Вам ведомы интерлингва и электричество. Высокое искусство обращения с оружием…
– Не стоит все это, человек, – перебил его Вок. – У тебя не получится заменить наше решение.
– Но это же бессмысленно! – не выдержал я. – Зачем нужны эти кретинские жертвоприношения? Зачем убивать без смысла?!
– Ты ошибаешься, молодой воин. – Вок бросил на меня взгляд, от которого по моей спине побежал холодок. – Смысл есть. И этот смысл нужен нам, Воинам
Обновления.
– Тогда хоть объясните, в чем он, этот смысл! Я хочу знать, ради какой бредовой идеи меня собираются убить на этот раз!
– Не кричи так, молодой воин, – спокойно сказал Вок. – Если у тебя есть интерес, я скажу тебе. Кровь из чаши помоет жертвенный камень, потом Кетцалькоатль изопьет ее. Голос его окрепнет, благоволение пробудится. Кетцалькоатль даст указ. И тогда четыре вестника, четыре совы, чьи имена Чаби‑Тукур, Хуракан‑Тукур, Холом‑Тукур и Какиш‑Тукур, принесут нам знание. И Хоб‑Тох, которого мы называем также Хозяином Знания, – Вок указал на человека в линялом комбинезоне центаврианского пехотинца, – растолкует нам, что мы должны делать с вами…
– Но почему с нами обязательно нужно что‑то делать? – не выдержал я. – Почему бы не разрешить нам просто возвратиться на наш корабль и убраться восвояси?
– Мы готовы принести свои извинения за все те неверные поступки, что мы здесь совершили, – вставил Вальдо.
– Нам не нужны извинения. Мы не в обиде на вас, – отвечал Вок. – Но мы, Воины Обновления, должны знать, зачем наши боги послали вас, людей Хищного Тулана, сюда, на Яшкин. В вашем явлении здесь должен быть смысл. Ибо в мире не происходит ничего бессмысленного. И мы, Воины Обновления, хотим знать, что это за смысл…
– А ваши боги не могут так, просто сказать… без жертвоприношения? – ехидно поинтересовалась Тайша.
Меня не могла обмануть деланая раскованность Тайши. Я видел, что она нервничает. Наверное, боится, что ее назначат на заклание – как самую красивую и отрывную.
– Ты говоришь неумные вещи, женщина, – отрезал Вок. – А теперь надо приступать к деланию.
Хвала «Майкрософт»! Хвала «Майкрософт»! Трижды хвала! И нам, и Тайше очень повезло: подствольный предохранитель был установлен и на той модели карабина, из которой она намеревалась разнести череп своему заложнику. Датчики определили, что владелец карабина намерен стрелять в упор в человеческую голову и, как и во вчерашнем случае с Топаком, перевели оружие в режим холостой сигнальной пальбы. Так что в том инциденте на поляне абориген отделался временной частичной глухотой, а все мы – дурацким нервическим смехом.
Мы стояли у нижнего края лестницы. Пока Воины Обновления исправно держали нас под прицелом карабинов, Вок и тот человек, которого он назвал Хозяином Знания, шептались с высоким мужчиной, который держал в руках богато украшенный ларец.
Впрочем, присмотревшись получше, я с ужасом обнаружил, что тот, с ларцом, никакой не мужчина, а женщина! Разве что одета и причесана по‑мужски. Но главное, лицо у нее было свирепым донельзя. Довольно скоро я узнал, что зовут эту местную красавицу‑тигрицу Шканиль.
Тем временем Вок вынул из ларца расшитый золотой нитью мешочек и высыпал его содержимое себе на ладонь. Мы с Вальдо вытянули шеи и вытаращили глаза, силясь разглядеть, что там у него за сокровища.
Это были зерна кукурузы – около двух десятков.
Вок подал знак, и к нему подошли еще две женщины – теперь‑то я сразу их вычислил. Женщины, одна из которых была довольно‑таки фигуристой и даже миловидной, развернули широкий, скупо орнаментированный платок и разложили его на полу перед Боком.
Тот поднял над головой раскрытую ладонь, и все стихли.
Даже мы перестали шептаться и напряглись. Только тихо ругался вполголоса Лесь‑Николай да тяжело, надрывно дышала Тайша.
Вок собрал зерна в горсть и метнул их на платок. На несколько секунд он неподвижно застыл в позе вбрасывания. А потом – словно бы оттаял и снова зашевелился. Он осмотрел результаты броска, приблизился вплотную к Хозяину Знания и шепнул что‑то ему на ухо. Тот сохраняя непроницаемую мину, ответил.
Мы, естественно, ни черта не поняли – милитумов‑то у нас теперь не было! А по расположению зерен кукурузы, которые; на мой вкус, были разбросаны по платку как попало, понимать, что происходит, мы еще не научились.
«Вообще, если так пойдет дальше, – с тоской подумал я, – не исключено, что скоро научимся…»
Спустя секунду те же две женщины, которые стелили платок перед Боком, направились прямиком к… ворэнту Свешникову. И, подхватив его, упирающегося неистово сквернословящего, под белы рученьки, крепко‑накрепко завязанные у него за спиной, потащили лестнице.
Интересно, каким образом кукуруза сказала Воинам Обновления, что зарезать нужно именно ворэнта Свечникова, а не рядового Джо Топака? Впрочем, были вопросы и более насущные. Например, как спасти ворэнта. Как спасти себя?
Тем временем мне в голову пришла одна идея. Выгорит или нет, я старался не думать. В крайнем случае, решил я, потяну время. Может, хоть получится отсрочить гибель Свечникова. А за это время мы что‑нибудь еще изобретем. Например, Лесь‑Николай перепилит свои веревки ногтем большого пальца левой ноги…
– Эй, Вок! – закричал я, мячом подпрыгивая на месте, чтобы привлечь к себе внимание. – Во‑ок! Подойди ко мне! Ваши боги тоже кое‑что мне сказали! Я тоже знаю кое‑что важное!
Спиной я, однако, почувствовал острие копья одного из сопровождающих. Видимо, на местном языке это означало «прыгай, но не слишком высоко».
Как ни странно, на меня обратили внимание и Вок соизволил приблизиться. Правда, на судьбу Свечникова это пока не повлияло. В сопровождении двух девиц и Хоб‑Тоха, Хозяина Знания, двое полуголых парней в фартуках волокли нашего ворэнта по лестнице вверх, к сарайчику на вершине пирамиды.
– Что ты делаешь, Серж? – шепотом спросил меня Вальдо. Он выглядел растерянным и даже отчаявшимся. Видимо, на такой тип критических ситуаций его в аналитической разведке надрессировать забыли.
– Все в порядке, Эверт, – сказал я. – Просто поторговаться захотелось.
Тем временем Вок снова оказался рядом.
– Что ты имеешь мне говорить, молодой воин? – спросил он.
– Ты же сказал, что вам, то есть вашему богу, нужна чаша крови. И тогда прилетят четыре совы. Правильно?
– Да, я сказал это, – кивнул Вок.
– И жребий указал на него. – Я кивнул в сторону бедняги Свечникова. – Правильно?
– Нет, не правильно. Жребий указал на то, что Кетцалькоатль не возражает принять нашу жертву.
– Тем лучше! – засиял я. – Тем лучше!
– Я вижу, ты мужественный воин, – одобрителительно отметил Вок. – Я вижу, ты хочешь предложить себя вместо своего товарища? Ты хочешь, чтобы мы взяли твою кровь, а не его?
– Нет, ты меня неправильно понял, Вок, – потропился откреститься я. – Я не собираюсь предлагать себя. Но, если я правильно понял, вам нужна чаша свежей крови, а не лично ворэнт Свечников. То есть не нужен именно ворэнт Свечников?
– Ты путаешь меня своими вопросами, – нахмурился Вок. – Но если ты хочешь знать, я скажу: взяли этого воина потому, что природа его тела желизиста и мясиста. У него будет надежда. Может бьть наши боги дозволят ему остаться жить после жертвоприношения. А вот у нее, – Вок указал на Тайшу, шанса не будет. Слишком многое подвергает сомнению.
– Но если речь идет о чаше крови, – наконец Вальдо сообразил, к чему я клоню, и подключился к агитации, – тогда я могу предложить вам, могучим
Воинам Обновления, две чаши крови! У нас на борту корабля много‑много законсервированной крови…
– Две чаши крови нам не нужны. Мы не пьем ее, отрезал Вок и собрался уходить.
– Постой, Вок! Постой! – взмолился я, и тот он обернулся. – Две чаши крови – это лишнее. Но может быть, лучше, если вы возьмете у каждого из нас по такой небольшой чашечке крови? Нас же много! С каждого по чашечке – будет большая чаша! Ведь это будет лучше, правда? – не отставал я.
И тут произошло нечто, чего я, несмотря на все старания, совершенно не ожидал. Вок с минуту пора мышлял, предварительно полуприкрыв глаза, – и coгласился!
– Ты умен, молодой воин. Мне открылось, что наши боги будут восторжены разнообразием.
Он тут же подал знак конвоирам Свечникова, которые остановили свое движение в районе пятого яруса пирамиды, Я уже было подумал, что сейчас нам развяжут руки (я наивно полагал, что кровь они будут брать из правой руки, как у нас в госпиталях заведено) и вот тут‑то мы им и устроим по первое число… Но Вок добавил:
– Мы зарежем мочки ваших ушей. Боги любят кровь ушей. Она самая чистая.
Это было уже кое‑что. По крайней мере, Свечников занял почетное место в воображаемых Скрижалях Моих Вечных Должников. Сразу после сержанта Гусака и Северины ван Гримм…
* * *
Не быстрое это дело – жертвоприношение.
Мы пробыли в гигантской подземной пещере еще несколько томительных часов. Чудовищно хотелось есть, а еще больше – пить. За стакан фуззи‑колы я готов был отдать свое месячное жалованье капрала… Наверное, так и рождаются рекламные сюжеты?
Сначала нас окурили каким‑то едким дымом, от которого у меня зверски разболелась голова, а у Эверта начался астматический кашель.
Затем худощавый и сутулый абориген, которого Вок назвал Шбаланке и представил Хозяином Слов, пробубнил над каждым из нас какое‑то непонятное заклинание. От его гортанного говора в сердце моем как на дрожжах разрасталось уныние.
Потом, под руководством мудака в цветастой байковой пижаме, которого Вок окрестил Хозяином Действия, две женщины вскрывали ритуальными каменными ножами наши несчастные уши.
Нет, это было не больно. Ночная саранча кусалась больнее. Не говоря уже о москитах из болот Эсквемелина. Зато кровь хлестала так, словно надрезали шейную артерию. Медный тазик с двумя ручками по бокам, который Вок помпезно именовал чашей, наш доблестный взвод во главе с капитаном Вальдо наполнил в два счета.
На сей раз никто из нас не сопротивлялся и не выступал. Слава богу, хватило ума. Только понурый Эверт бормотал что‑то про традицию жертвоприношений, сформировавшуюся у культур Мезоамерики к концу первого тысячелетия до нашей эры, да что‑то про особенности этих самых культур… Помню, он трижды счел необходимым повторить, что кортесы в ту пору, когда их застал какой‑то Ацтек, громоздили целые горы из человеческих сердец и что нам крупно повезло: кроверны вывезли наших знакомцев с Земли еще до того, как пошла‑поехала вся эта кровавая колбаса.
А может, наоборот: ацтеки и Кортес. Оба словечка как нарочно придуманы, чтобы в них порядочные штурмовые пехотинцы путались… В общем, у Эверта от едкого запаха благовоний крыша закачалась. Ну кому сейчас было дело до его Мезоамерики?
Затем Вок и пятеро наиболее влиятельных его приспешников, к которым, по моим наблюдениям, относились Хозяин Действия, Хозяин Слов, Хозяин Знания, Хозяин Спокойствия и женщина по имени Шканиль, с самым величественным видом двинулись вверх по лестнице – к крытому соломой храму. Нас оставили внизу. Наверное, решили, что вся наша орава в небольшом храме не поместится.
А может, что тоже логично, побоялись, что если нас выпустить на лестницу, то держать нас под прицелом будет гораздо труднее. И мы, не ровен час, снова начнем брыкаться и предпримем попытки поскидывать разновсяческих Хозяев с высоты (ведь перилец‑то на лестнице предусмотрено не было). А потом забаррикадируемся на вершине, и пошло‑поехало…
Так или иначе, мы остались ждать, пока вожаки вооруженной банды, именующей себя Воинами Обновления, окончат содержательное общение со своими богами‑кровопийцами.
Все попытки, предпринятые мной, Беатой и Вальдо к тому, чтобы разговорить наших конвоиров (мало ли, может, в отсутствие начальства у кого‑нибудь невзначай развяжется язык?) провалились. Никто, кроме Хозяев, на интерлингве не изъяснялся… Что же делать?
При помощи языка жестов мы кое‑как смогли донести до майянцев свою наинасущнейшую потребность. Наша охрана милостиво разрешила нам посидеть. То‑пак и Файзам тут же воспользовались этим разрешением и растянулись на спине прямо в густой пылище. Абубве уселся по‑турецки и затянул вполголоса заунывную песню своей лесистой родины – планеты Сира.
Эстер Карлскрона при поддержке Беаты и Тайши выпросилась в туалет в ближайший полутемный угол. Мне, конечно, было интересно, как они провернут это дельце со связанными руками и в комбинезонах, но джентльменство взяло верх: я не подглядывал.
А мы с Вальдо принялись рассматривать росписи на ближней к нам стене пещеры.
Нужно сказать, там было чем повосхищаться! Там были не только росписи, но и резьба, и мозаика, и даже фрески. Манера художника изображать людей, правда, отдавала тенденциозностью: что за огромные носатые головы, непропорционально маленькие, упитанные конечности, странные позы? Но в целом выполнено все это было довольно умело и даже вычурно. Я невольно залюбовался. А вот Вальдо явно интересовало совсем другое.
– Эти изображения являются чем‑то вроде энциклопедии их народа. Здесь и история, и правила производства ритуалов, и прорицания… Не просто картинки – пиктографическая письменность! Эти стены – настоящее хранилище ценнейшей информации. Как жаль, что у нас нет возможности все это заснять!
– А что такое… пиктографическая письменность?
– Каждая из этих картинок – отдельное сообщение. Вот, например, здесь, – Вальдо кивнул в сторону ближайшего к нам квадрата, где были изображены двое
мужчин: один передавал другому небольшом тугой мещочек, – пиктограмма, изображает не букву и даже не
слог, а понятие. Эта пиктограмма наверняка означает «дружба».
– А может – «взятка»? Может, в мешочке деньги? – предположил я.
– Может, и взятка, – улыбнулся Эверт. – Для того чтобы узнать наверняка, нужно быть экспертом по данной письменности…
– А что, по‑вашему, здесь? – Я кивнул в сторону масштабного средоточия палочек, черточек и квадратиков, занимавшего площадь десять на десять метров.
– Ну, это как раз просто, – отмахнулся капитан. – Это Цолькин.
– Что‑что?
– Цолькин. Великий галактический календарь майя. Да и не только календарь. Двести шестьдесят элементов матрицы Цолькина и их взаимное расположение отражают представления майянцев о природе Вселенной, о галактщеских константах, об энергетическом взаимодействии ведущих элементов мироздания. Между прочим, это не только красивая метафора. Не только теоретический, но и практический инструмент, который…
Эверт говорил еще долго. О том, что астрономы древности были не глупее наших, что Цолькин и китайская гадательная система И‑Цзин дополняют друг друга… К сожалению, я не понял из его вдохновенной лекции и одной трети. В итоге я осмелился задать ровно один робкий вопрос:
– Скажите, капитан Вальдо, если все это действительно так точно и замечательно, почему же, мы используем десятичный счет, метрическую систему единиц и Единую Теорию Поля Эйнштейна – Аль‑Фараби? Может, нам нужно вернуться к Цолькину?
Спросил – и наивно так на Эверта посмотрел. А он в точности скопировал мой невинный взгляд и грустно ответил:
– Это просто coвершенно другая лoгикa. Логика, в которой нет места штурмовой пехоте. И аналитической разведке тоже места нет.
Так и поговорили. О Цолькине.
Ясное дело, мы оба очень обрадовались, когда добрались до картинок более забавных и менее информативных…
От самой земли вверх, покуда хватало глаз, тянулось нечто вроде таблицы. В таблице было три столбца. В первом столбце, самом узком, имелись множественные сочетания палочек, раковин и точечек.
– Это цифры. Одна точка означает единицу или число, которое кратно двадцати. Горизонтальная черточка – это пятерка, раковина – это ноль…
– Ну‑ну…– промямлил я.
От этих ракушек и точечек у меня рябило в глазах. А вот во втором столбце я приметил нечто позабористей ракушек и точечек. Именно – портрет ската собственной персоной:
– Что думаешь, Сережа? Здесь нарисован кроверн? –нахмурив брови, спросил Вальдо.
– Он самый, – ответил я.
– А что же тогда значит вот это? Во втором столбце?
Я всмотрелся. Кроверн, под ним еще один кроверн, под ним еще один кроверн, под ним два. Потом из двух снова получается один, потом еще один и так далее. Я насчитал двенадцать кровернов между двумя парами. Более всего второй столбец был похож на ветку генеалогического древа. От одного кроверна к другому следовали пунктиры наподобие следов.
– Генеалогическое дерево, говоришь? – Вальдо на минуту задумался. – Да откуда им знать его – генеалогическое дерево каких‑то кровернских аристократов?!
Если только у кровернов вообще есть аристократы!
«А откуда им было знать галактические константы, которые они запихали в свой Цолькин?» – подумал тогда я, но промолчал.
– А это что тогда, по‑твоему, в третьем столбце?
У меня уже мозги кипели от наблюдений и размышлений. Но я не подал виду. На самом деле, в кои‑то веки образованный капитан Вальдо держал меня за равного!
В том самом третьем столбце сам черт ногу сломил бы. Напротив каждого кроверна было втиснуто по тринадцать рисунков. Или, как изъяснялся Вальдо, пиктограмм.
Рядом с самым жирненьким кроверном я приметил сцену, изображающую горящий город, двух дерущихся рептилий, человека, строящего стену, и много чего другого. Еще помню кроверна с цепью перевернутых треугольников и кроверна с руками. Тринадцать рук, по‑разному согнутых и с разными комбинациями из пальцев. Был среди них, кстати, и банальный кукиш.
А рядом с парой кровернов (папа и мама, что ли?) – в самом низу – были нарисованы две раздельные группы рисунков. В первой были тучка, извержение вулкана и нечто вроде дороги, которая вела от горы до неба. А во второй группе – переплетенные колечки. Примерно как олимпийские. Только было их семь штук: в верхнем ряду два, в среднем – три, в нижнем – еще два.
Рисунок был совсем свежим – по крайней мере, пыли на нем скопилось гораздо меньше, чем на тех, которые находились выше. И краски еще не успели потускнеть.
«Странные фантазии все‑таки у этих Воинов Обновления», – подумал я.
– Как вам, сениор Вальдо, нравится эта парочка скатов, которые… – но не успел я окончить свою мысль, как нашим вниманием завладела Тайша.
– Эй, господа искусствоведы, Хозяева возвращаются! – сообщила она.
В самом деле, по ступеням, ведущим к подножию пирамиды, степенно спускались наши новые знакомцы. Только без тазика. Лица у всех были постными и сосредоточенными. Одна Шканиль сияла, словно ее только что причислили к лику бессмертных. Неужто кровушки полакать дали?
– Жертва принята, – произнес Хозяин Слов.
– Вы были искренни, когда давали кровь, – сказал Хозяин Действий.
– И теперь мы знаем, зачем вы здесь, – промолвил Хозяин Страха.
– Нам показали, что делать с вами, – добавил Хозяин Мысли,
– Боги были милостивы к нам. Ибо среди вас – Прикасавшийся к Вукуб‑Цикин, – окончил этот безумный отчет о проделанной работе Вок, он же Хозяин Намерений.
– И кто же этот счастливчик? – не удержался я.
– Это ты, молодой воин, – замогильным голосомпромолвил Вок.
Правда, в выражении его лица мне почудилось нечто вроде благоговения. Осталось только выяснить, что это за херня такая – Вукуб‑Цикин…

Глава 10
«ЮНГЕР» НА СЛУЖБЕ КОСМИЧЕСКОГО ПРОГРЕССА

Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил.
Ф.М. Достоевский

На груди Кокамеля, Хозяина Страха, была закреплена бомба. Плоская темно‑серая пластиковая коробка с ушками по углам. К ушкам крепились ремни, при помощи которых коробку можно было повесить на спину или грудь диверсанта так, что она полностью скрывалась под одеждой. Если не присматриваться, заметить бомбу было непросто.
Собственно, бомбу эту нам аборигены продемонстрировали мельком, объяснили, что да как, после чего она скрылась под просторной курткой‑дождевиком Кокамеля.
Я не специалист по армейским подрывным спецсредствам. У нас по ним была только пара ознакомительных занятий. И все‑таки, я знал, что такая бомба, а точнее, целое семейство бомб различного калибра и комплектации, называется «Циклон».
Это отнюдь не «устаревшие», а самые что ни на есть свежеразработанные устройства, которые предназначены для нанесения фатального ущерба крупным целям. Например, если бы средненький такой «Циклон» (скажем, модификации 2 Bat) был подложен кем‑то внутрь аварийного контура Копей Даунинга, то могущества боеприпаса хватило бы, чтобы в образовавшуюся воронку провалился весь надземный заводской комплекс.
Одним словом, это была чертовски дорогая и мощная штука. Как ее занесло на Грин, в лапы этих, буйных психов, я не знал и знать не хотел. И с большим удовольствием обменял бы разгадку этой паршивой загадки на то, чтобы никогда не встречаться с Эвертом Вальдо и не слышать ни о каком Грине.
Правила игры были простыми и жестокими.
Если мы попытаемся подать сигнал тревоги на «Юн‑гер» – бомба будет взорвана без промедления. То, что при этом вместе с нами и нашим катером в молекулярную пыль превратится и вся банда из девяти сумасшедших Воинов Обновления, их главаря совершенно не смущало.
– Смерть неизбежна – заметил по этому поводу Вок. – А потому нам нет нужды о ней беспокоиться. Смерть будет рада прийти, если только вы ее позовете.
С моей точки зрения, подобное объяснение было самым невнятным из всех, слышанных мною когда‑либо.
Но недаром Вок назывался у них Хозяином Намерений. Его ясный, отнюдь не безразличный к происходящему, а, наоборот, внимательный, любопытствующий взор говорил а том, что с головой у него лады. И если человек, пребывающий в трезвом уме и здравой памяти, полагает логичным, что «ему нет нужды беспокоиться о смерти», поскольку «она будет рада прийти», значит, так и есть. Значит, Воинам Обновления лучше не перечить.
Пилоты катера объявили о пятиминутной готовности к контакту со стыковочными серверами «Юнгера».
Мы приближались к родному кораблю, на борту которого ни одна собака не подозревала, что на планете Грин нами обнаружена форма разумной жизни. О том, что эта форма разумной жизни агрессивна и располагает средствами для уничтожения корабля, на «Юнгере» не знали и подавно.
Славно мы смотрелись! Пассажирская палуба повышенной комфортабельности этого типа катеров, LSSR, была посимпатичней, чем у штурмовых машин LAS. Но принцип расположения кресел оставался тем же: в два ряда вдоль стен, лицом друг к другу. В одном,ряду сидел весь наш злополучный взвод, к счастью в полном составе. В другом ряду – Отряд Обновления, в неполном составе.
Всего их было девять: пять мужчин и четыре женщины. Всю компанию мы уже успели узнать во время жертвоприношения.
У одного из мужчин, значит, была бомба. У всех остальных – обычное стрелковое оружие. У каждой женщины, в придачу к автоматическому пистолету, имелся еще походный мешок из домотканого полотна. Содержимое мешков оставалось загадкой, равно как и содержимое их инопланетных, хотя вроде бы и человеческих, мозгов.
Семеро Воинов были с нами в десантном отсеке, еще двое – женщина и мужчина – контролировали действия пилотов в носовой кабине катера. В общем‑то это было хорошо. Пилоты могли с перепугу начудить. Рассказать, например, о подлинном положении вещей капитану «Юнгера». А тот, точнее, та (поскольку звали ее Мэрион Голдсмит), прикинула бы, что лучше потерять катер и наш взвод, чем рисковать целым рейдером.. И просто расстреляла бы нас, пока мы еще не подошли вплотную.
Или, например, Голдсмит могла постараться нейтрализовать «террористов» (а с точки зрения любого устава Воины Обновления конечно же сейчас представляли собой именно заурядных террористов) прямо в док‑камере рейдера, при выходе из катера. Тоже ничего хорошего. Потому что бомба разнесла бы рейдер в клочья и в этом случае.
Ума большого, увы, не требовалось. При остановке сердца Кокамеля бомба взрывалась. При резком хлопке ладонью по ее поверхности продавливалась мембрана‑детонатор. Бомба опять же взрывалась. Да что там говорить! В конце концов, взрыватель мог инициировать и Хозяин Намерений, послав кодовый радиосигнал со своего милитума. Да‑да, этот варвар умел обращаться с милитумом!
– Эверт, и что мы будем делать дальше? – спросил я вполголоса. По идее разговоров правила игры нам не запрещали.
– А что? По‑моему, наши друзья высказались совершенно однозначно: мы должны предоставить «Юнгер» в их распоряжение.
Одна из женщин – насколько я понял, ее звали каким‑то лягушачьим именем Тепеу – не сводила с меня глаз. Но неудовольствия тем, что мы снова начали болтовню, не выказала.
– Неужели у нас нет никаких шансов нейтрализовать бомбу? Тогда с какими‑то разумными потерями мы могли бы исправить ситуацию.
– Никаких «разумных потерь», – сказал Эверт тихо, но твердо. – Я уже говорил и повторю еще раз: мы должны сделать все, чтобы избежать кровопролития. Поверь мне, Серж: эти люди – именно то, что я искал.
– Выходит, мы искали банду головорезов с бомбой «Циклон»?! – фыркнул я. – Да таких «находок» можно было навербовать в любом притоне Дальней Периферии! К тому же раньше вы нас уверяли, что мы ищем изъяны в каких‑то апельсинах. А теперь оказалось, что нашей целью были люди. Вы, Эверт, что‑то недоговариваете.
– Вы правы, Серж, недоговариваю, – примиряюще улыбнулся Эверт, – Потому что я капитан аналитической разведки, а вы всего лишь капрал.
В клетках, которые стояли у двери в двигательный отсек, забеспокоились два ублюдка. Длинноногие прямоходячие динозаврики снежно‑белого цвета с кожистыми «воротниками» вокруг сплюснутых, вытянутых головок. В пастях – частокол острых зубов, на хвостах – соцветия шипов. Не исключено – ядовитых.
Отродясь подобной мерзости не видел. Если не считать кровернов и той развеселой флоры‑фауны, которая сопровождала их экспансию.
Это были, видите ли, подарки. Которые Воины Обновления посчитали необходимым взять с собой на небо. Кому и зачем они собрались этих тварей дарить – разумеется, не признались. Посчитали ниже своего достоинства. Я бы не удивился, если бы оказалось, что подарочки предназначены кровернам. Кто еще заинтересован в такой «гыдоте», как верно определил белых дьволят Гайдамака? Может, кроверны в них души не чают, как мы, земляне, в щенках и котятах?
Последние две минуты полета меня всего трясло. Хотелось бы верить, что от злости, но боюсь, от страха. Не знаю почему, но после напоминания Вальдо о том, что я всего лишь капрал, на меня тигром накинулось раздражение.
Я – маленький глупый капрал, который вляпался в премерзкую историю. Мне даже непозволительно знать, как, собственно, обстоят дела. Все кончено… Команда рейдера с перепугу начнет пальбу и – конец…
Как только стыковочное серверы завели наш катер в док‑камеру и отошла вверх арматура жесткой фиксации, Вальдо поднялся. Он подошел вплотную к Воку и принялся что‑то шепотом ему втолковывать.
Вок нехотя кивнул.
– Лечь на пол, руки за голову! Внимание: если вы не выполните приказ, все мы погибнем. Они не шутят! Повторяю: не шутят!
– Я держу его на прицеле!
– Бышковиц, не стрелять!
– Не стрелять, подтверждаю приказ!
– Мы можем снять обоих!
– На пол! Как капитан аналитической разведки, я приказываю…
– Ребята, да не лезьте же в бутылку!
– Мы должны связаться с капитаном…
– Это не кроверны и не сигомы! Это люди. Внимание: люди, раса Т! У них бомба. Они взорвут ее, если вы немедленно не выполните моих указаний!
А теперь самое смешное: сами‑то Воины Обновления как воды в рот набрали. За них разорялись капитан Вальдо и ворэнт Свечников. Переговорщики долбаные!
А до чего же тупые все‑таки эти космофлотчики оказались! Просто как задница меоравиоля, я не знаю…
Эверта Вальдо по просьбе самого же Вальдо – именно об этом он перешептывался с Боком – выволокли из катера две женщины‑воина. Одна пряталась у него за спиной, другая вела его под локоть. Рядом с двухметровой дылдой Эвертом обе смотрелись просто козявками.
Но каждая козявка располагала пистолетом.
Ствол одного смотрел Вальдо в затылок, второго – в висок. Всякие там мичманы‑флаинги из палубной команды, которыж полагалось контролировать стыковочные серверы, встречать нас традиционной стопкой водки и прислеживать за разгрузочными кибермехами, похватались за оружие.
Рефлексы у космофлотчиков оказались что у твоего штурмового пехотинца. А вот мозгов – еще меньше, увы.
Стоим мы, значит, под двойным прицелом. Среди нас – Воины Обновления со стволами на взводе, которые смотрят прямехонько в наши головы и сердца. А в довершение всего среди Воинов – Хозяин Страха, который уже и ладошку отвел, чтоб по бомбе хлопнуть.
Тут уже я не выдержал. Отпустите, говорю, я все улажу.
К моему удивлению, молодой вихрастый Воин Обновления, с именем которого я пока еще ознакомиться не удосужился, меня понял и отпустил. Я сделал пять
шагов по направлению к ближайшему флаинг‑офицеру с пистолетом в трясущейся руке и – хрясь ему по морде! Рефлексы‑то хорошие, а пистолет – на предохранителе.
Забрал пистолет, снял с предохранителя, чтобы все видели, что я не шучу, приставил к балде и говорю:
– Вни‑ма‑ни‑е. Сейчас мы все выглядим так. То есть – как конченые дятлы. Сами себе приставили к виску по стволу и трясемся‑уссыкаемся. Команды ждем от горячо любимой сениоры Голдсмит, чтобы наконец дружно застрелиться. Братья‑сапиенсы, если кто не понял, объясняю: мы – в заложниках. Корабль захвачен группой граждан нейтрального государства… Грин. К сожалению, мы все должны выполнять приказы этих граждан, иначе они взорвут «Циклон». Есть такая бомба, очень мощная. Кто не знает.
Вок сделал знак Хозяину Страха. Тот поднял‑опустил нижний край своего дождевика. На секунду показался серый корпус «Циклона». Невзрачный с виду, как и любое по‑настоящему опасное оружие.
Тут до палубной команды наконец‑то дошло.
Аплодисменты.
Так горстка дикарей из дегенеративной ветви расы Т проникла на борт рейдера дальней разведки «Юнгер» и сломила вялое сопротивление палубной команды.
Правда, оставалась надежда, что управлять кораблем они самостоятельно не смогут. И, соберись Воины Обновления, например, направиться к Земле, а потом разрядить в нее торпедные аппараты рейдера, у них бы ничего не получилось. Если это соображение можно было признать успокаивающим – я был спокоен.
Наиболее забавным было то, что самое веское слово при захвате корабля выпало сказать мне. Таким образом, при большом желании со стороны кренделей типа капитана Арагве мне можно было пришить преступный сговор с жителями Грина. Правда, с другой стороны, выходило, что я спас от уничтожения ценный корабль Космофлота. Как обычно: меня можно было либо отправить под трибунал, либо – представить к награде.
О награде я не думал. Хватит с меня одного «Огненного Креста». Я уповал всего лишь на жизнь. Потому что намерения Вока и его присных по‑прежнему оставались тайной и вызывали нешутейные опасения.
На борту рейдера, помимо нашего взвода и Отряда Обновления, находился еще сорок один человек. В это число входили офицеры и низшие чины Космофлота – собственно экипаж и обслуживающий персонал корабля, а также шесть младших офицеров ВКС: два основных и один запасной экипажи высадочных катеров. Всю эту публику требовалось срочно и внятно оповестить о перемене власти на борту корабля, потому как любой инцидент был смертельно опасен. Одно неправильно истолкованное движение – и маленькая искорка сто двадцать шестой звездной величины на пару мгновений внесет разнообразие в унылую астрокарту этого сектора Галактики.
А примерно через четыре тысячи лет взрыв маршевых гипердвигателей «Юнгера» будет зафиксирован одним из орбитальных телескопов в окрестностях матушки‑Земли. Чей это будет телескоп – наш или кровернов? Редкий случай: кажется, от нас в этом вопросе что‑то зависело.
Когда мы предстали перед командиром корабля, корветтен‑капитаном Мэрион Голдсмит, чарующей и необузданной негритянки средних лет, она была уже оповещена Эвертом Вальдо о сложившемся статус‑кво по интеркому. Корветтен‑капитан, однако, не спешила поделиться этой новостью со своими подчиненными. Чтобы представить друг другу Вока и Мэрион, мы и оказались в кают‑компании.
В «боевой рубке», как по традиции назывался ИНБП‑1, «интегрированный навигационно‑боевой пост номер один», Голдсмит принять нас наотрез отказалась. Оно понятно: пуще смерти капитану не хотелось пускать чужаков в святая святых своего корабля.
Нас было шестеро: Эверт, я, Свечников, Вок, Хозяин Страха и свирепая красавица Шканиль. Офицеров Космофлота – двое. При Голдсмит находился первый комендор Иштван Радуль. К счастью, оба воздержались от бессмысленных и утомительных потрясаний табельным оружием перед носом Хозяина Страха.
– Приветствую тебя, хип‑водительница, – церемонно произнес Вок и даже не поленился учтиво поклониться Голдсмит.
– К черту приветствия! Немедленно объясните мне, кто вы такие! Нет. Лучше сразу послушайтесь моего совета. Поставьте бомбу на предохранитель. Вернитесь на борт того катера, на котором сюда прибыли. Наши пилоты, так и быть, отвезут вас домой. А потом вы сможете направить к нам официальное невооруженное посольство. И сказать то, что хотите сказать.
– Твое предложение лишено смысла, хип‑водительница. Говорить нам не о чём. Равно как и нет нужды возвращаться с небес на Яшкин. Мы хотим, чтобы ты
и все твои люди подчинились нашей воле. Потому что у нас много воли. Отдай нам оружие, которое висит у тебя на поясе. И пусть твой хип отвезет нас к Вукуб‑Цикин.
На лбу Голдсмит выступили микроскопические капельки пота. Кажется, для негроида это означает «побагроветь от ярости». Но Вальдо поспешил опередить вспышку ее гнева:
– Сениора корветтен‑капитан, не следует обижаться на жителей Грина. Они выражают свои мысли в предельно доступной форме, отчего иногда кажется, что они хамят. Однако с Ними можно найти общий язык. В сложившейся ситуаций наша задача – сохранить корабль и людей. Сдайте, пожалуйста, оружие. И попросите; экипаж сделать то же самое. Мы обсудим все в спокойной обстановке и придем к взаимовыгодным решениям.
– Сениор Вальдо, я не знаю, чему вас учили в аналитической разведке, но в Космофлотё считается, что оружие офицера – это его честь. Сдать оружие я не могу. Также я не вправе отдавать подобные приказы старшим офицерам корабля. Даже под угрозой уничтожения.
– Сениора корветтен‑капитан, вы должны понять…
– Сениор Вальдо! Вы слышали мой ответ.
Шканиль вопросительно смотрела на Вока. По‑моему, она была уверена, что сейчас получит от него указание застрелить Голдсмит и комендора Радуля на месте.
– Хип‑водительница, слово для тебя важнее жизни. Не так ли? – поинтересовался Вок.
– Я не понимаю.
– Честь – это слово. Значит, слово важнее жизни. Верно?
– Можно так сказать, – после небольшой заминки кивнула Голдсмит. Кажется, она не была готова к столь резкому переходу в сферу абстрактных обобщений.
– Это странно, – процедил Вок и замолчал. Похоже, Хозяин Намерений крепко призадумался.
Во дает!
Вердикт Вока был изумительно прост:
– Видимо, для вас это действительно важно. Но скажи, а вот эти люди – у них тоже была честь? – Он беспардонно ткнул в меня и Свечникова указательным пальцем.
– Да, – согласилась Голдсмит.
– Тогда они, лишившись оружия, должны были бы искать смерти. Но они ее не искали.
– У нас честь другая. Маленькая, – поспешил вклиниться я, лихорадочно соображая, чего б еще такого приврать. – К тому же наше оружие вы получили в честном бою, значит – оно принадлежит вам по праву. Наши обычаи позволяют нам сохранить себе жизнь в этом случае. А хозяева хипа – они так не могут. Они из другого… рода.
– Сословия, – поправил Вальдо.
– Хозяева хипа из Западного, Тулана? – полюбопытствовал Вок. – Обличьем вы не похожи.
– Мы не знаем, что такое Западный Тулан, – устало вздохнул Вальдо.
– Западный Тулан это Сени‑та‑вири. Сентавр, так.
Ну ничего себе! Значит, и о Центавре они что‑то знают! И центаврианские шмотки на одном из них – это не случайная находка, выуженная из гробанувшегося с центаврианского корабля аварийного контейнера.
– Хозяева хипа с Земли, – ответил за Голдсмит Вальдо. – Но представления о чести у них действительно напоминают центаврианские. Этр, однако, не важно. Я нашел выход. Капитан и ее офицеры могут дать слово чести, что не употребят свое оружие во вред Воинам Обновления. То есть нарушить это слово для них будет хуже смерти.
На том и сошлись. Таким образом Голдсмит и еще несколько старших офицеров выторговали себе право ходить с пистолетами. И пообещали отвезти Вока куда он попросит. Хотя, признаться откровенно, никто понятия не имел – куда же именно?

Глава 11
ХОЗЯИН УЧЕБНОЙ СМЕРТИ

С самого начала знакомства
однодышащие нас не понимали.
Сеятель

Ни в учебке, ни раньше, на Эсквемелине, ни уж тем более в школе я не подозревал в себе «центрового парня». «Центровыми» всегда были другие – более плечистые, более языкастые, более сообразительные, наконец.
Но «Юнгер», кажется, решил сломать мои застарелые предрассудки. Наши аборигены просто помешались на капрале Сергее ван Гримме. Поэтому, когда в зал для метабола, где вынужденно прохлаждался под дулами карабинов наш взвод, явился Вок в сопровождении бомбиста Кокамеля и заявил, что желает сообщить мне нечто важное, я не удивился. И не испугался.
Я даже в душе торжествовал: наши отчаянные террористы хотят поговорить со мной. Не с Вальдо! И не со Свечниковым! И не с Голдсмит! Чуют, значит, самого делового человека!
Пока я шел к выходу, Вальдо и Свечников провожали меня недоуменными взглядами – что это, типа, за нарушение субординации? Одна только Тайша, когда поймала мой рассеянный взгляд, очень эротично чмокнула воздух – вроде как послала мне воздушный поцелуй.
– Хотим говорить с тобой без свидетелей, Серж‑ачи, – вполголоса прокомментировал Вок, когда мы вышли в коридор.
– Ясное дело!‑ухмыльнулся я. – Если бы вы хотели говорить со свидетелями, лучше было бы остаться там. – Я кивнул в сторону спортзала. – И потом, что это еще за «сержачи»? Меня зовут Серж ван Гримм!
– Я не хотел обижать тебя, Серж‑ачи. «Ачи» на нашем языке означает «воин». Когда я прибавляю к твоему имени «ачи», я лишь хочу усилить свое уважение.
– А‑а… Понятно – отозвался я. – Вроде «сениора» нашего – так?
– Так, – серьезно отвечал Вок. – Только гораздо почетнее.
Наш серьезный разговор без свидетелей должен был состояться в персональной каюте капитана Вальдо – губа у майянцев была не дура. Меблированная по последнему слову «нежной волны» колониального дизайна, каюта Эверта была чудо как уютна. Даже потолок в ней был вдвое выше, чем в той конуре, где проживали я, Свечников и Файзам Рахими. Не говоря уже о всяких там кондиционерах, массаж‑матрасах, самоходном банкетном столике и баре с пятьюдесятью наименованиями напитков.
Особенно меня поразило количество спиртного в берлоге непьющего Вальдо. А вот майянцев оно, кажется, оставило полностью равнодушными – ни одной початой бутылки я в комнате не увидел.
И еще одно: в каюте было ужасно холодно. Кончик носа у меня сразу стал пунцовым.
Я бухнулся на пружинистую капитанскую койку, скрестил руки натруди и приготовился внимать. Вок, сохраняя свою излюбленную геморройную рожу, уселся в кресло напротив. Хозяин Страха, то есть Кокамель, сел на высокий вертящийся стул прямо возле автоматически раззявившего пасть бара и ласково возложил руки на свою набрюшную бомбу, скрытую дождевиком, – ни дать ни взять беременная матрона.
– Ну? – спросил я, когда пауза перевалила через стодвадцать секунд и пошла на рекордную третью минуту.
– Мы надеялись, ты расскажешь нам про Вукуб‑Цикин, – сказал Вок, сверля меня въедливым взглядом.
– Я бы с удовольствием рассказал про этот ваш Вукуб. Если бы имел хоть какое‑то представление о том, что это такое!
Хозяин Намерений и Хозяин Страха переглянулись, словно ища поддержки друг у друга.
– Но ты же видел ее! – наконец возмутился Кокамель. – Ты был последним воином, прикасавшимся к ней!
– Вы хотите сказать, что этот, Вукуб – женщина?
Майянцы, как по команде, кивнули.
– Но я никогда и пальцем не прикасался к вашим женщинам!
– Эта женщина – не наша. Она из Западного Тулана. Точно если – с планеты Догеус.
– Все равно! Вы хоть понимаете, к скольким женщинам я прикасался! Последним мужчиной я у них был или не последним, откуда мне знать…
– Я вижу, ты не понимаешь, Серж‑ачи, – строго сказал Вок.
– Он не понимает, – поддакнул Кокамель и зачем‑то погладил свою бомбу ладонью.
– Ты видел Вукуб‑Цикин на планете, которую вы на зываете Глокк. Ты держал ее в своем объятий. Так сказала молодому Хозяину Слов сова Чаби‑Тукур, – пояснил
Вок. – Сова Чаби‑Тукур не может ошибаться.
– Подумаешь, блин, авторитет! Сова какая‑то! – раздраженно сказал я. – Запросто могла ваша сова ошибиться! На Глокке я не видел ни одной живой женщины. И уж тем более ни к одной из них не прикасался. С нами не было женщин! Не уверен, что Воины Обновления знают,что такое «гендерно‑гомогенная операция». Но операция на Глокке была именно гендерно‑гомогенной. На языке нормальных людей это означает «никаких баб»! Бабы в это время преспокойно себе воевали на другой планете. Спрашивается, к кому там я мог прикасаться? Разве что резиновую бабу кто‑то с собой для прикола прихватил и пакет с инсталляцией дал мне подержать, еще в катере…
– Не повышай голоса, Серж‑ачи. Мы хорошо слышим, – сказал Вок.
Сила внушения в этих словах была такой, что я сразу же остыл. И добавил, на сей раз гораздо миролюбивее:
– Короче, фигню вы какую‑то парите, ребята.
Я снова уселся на койку и понял, что ужасно замерз.
– Послушай, Вок, можно я включу кондиционер на обогрев?
– Можно, – ответил Вок, пристально рассматривая меня.
Я подошел к климатической панели и выкрутил верньер до самого упора – чтобы быстрее потеплело.
– Ты к ней прикасался, Серж‑ачи. Твоя кровь рассказала мне об этом. А теперь я вижу и знак на лбу твоей головы. Ты нашел Вукуб‑Цикин после того, как
Хозяин Слов расстался с ней…
– Хозяин Слов – это Шбаланке, что ли?
– Нет. Шбаланке – это новый Хозяин Слов. А к Вукуб‑Цикин прикасался старый Хозяин Слов, Он и его раб погибли на той земле – на Глокке…
– Знаешь, Вок, – сердито сказал я. – Принцип у меня такой есть: ни за какими мужиками баб не подбирать. А то член отвалится. Небось слышал про возвратную гонорею?
– Не слышал.
– И плохо. Потому что если бы слышал, то… Короче, знать не знаю, кто такая эта ваша Вукуб. «Потерял»… «Подобрал»… Что за разговор?..
Я пылал бы праведным гневом еще долго, если бы в этот момент до меня, жирафа эдакого, наконец не дошло, что Вок имеет в виду Северину ван Гримм… найденыша… девочку.
Черт бы побрал этих свихнувшихся майянцев! Могли бы сразу сказать – «младенца женского пола». Или «бэ‑бика», как покойный Зигфрид, будь проклятый Глокк ему пухом, выражался. А то заладили: «женщину, женщину». Невдомек дегенератам, что младенец у нормального мужчины с женщиной совершенно не ассоциируется…
– Я рад, что ты наконец вспомнил, – с видимым облегчением вздохнул Вок. – Это хорошо.
– Это хорошо, – откликнулся Кокамель.
Кондиционер подозрительно жужжал, но исправно делал свое дело. Краем глаза я заметил, что Кокамелю, который сидел ближе всего к вентиляционному отвору, стало жарко. На лбу у него выступили капли пота, и он ослабил воротник своего придурочного дождевика.
– А теперь расскажи нам, какая судьба унесла Вукуб‑Цикин после того, как она подарила тебе счастье быть рядом с ней?
Я на секунду задумался. Вок выразился настолько вычурно, что я не сразу сообразил, что он имеет в виду.
– Что с ней стало после Глокка, да? Ну… После Глокка я и мои друзья спаслись. Я взял Северину… эту вашу Вукуб… и отдал в пехотный госпиталь. На нашей
базе, на Декстра Порте.
– Вукуб‑Цикин сейчас там, на вашей базе? – спросил Вок. В его взгляде была крайняя заинтересованность.
– Может, там. А может, и нет. Зависит от того, заходил ли на базу эвакуационный транспорт. Сами посудите, не может же совершенно гражданская девчонка, да
еще такая крохотная, находиться в военном госпитале вечно. Думаю, в самое ближайшее время ее попытаются
эвакуировать в Метрополию. Если вы понимаете, что такое «метрополия».
Кокамель и Вок снова переглянулись и, глядя друг на друга, застыли, словно две ящерицы перед ничейным куском падали. Не иначе как брали совместным мозговым штурмом значение слова «метрополия».
Пока, они страдали своей телепатией (а я подозревал, что эти их переглядки – как раз и есть простейшая телепатия), я рассматривал две фотографии в дорогих грави‑рамках, которые художественно висели в воздухе над рабочей панелью каюты капитана Вальдо.
На одной из фоток во все зубы улыбался атлетически сложенный молодой человек в купальных шортах. Подловатый прищур прекрасных глаз довершал лицо преуспевающего ловеласа.
На другой – повышенной смазливости девушка в. так называемом «условном» платье (как и положено – сшитом из совершенно прозрачного стелс‑шелка по
последней моде) прижимала к щеке откормленного ротвейлера.
Кем эта полуголая соблазнительная парочка приходилась капитану Вальдо – вот что меня в тот момент заинтересовало. Я лично был готов побиться об заклад: детьми Эверта Вальдо двое этих демонов соблазна не были. Бог знает до чего я там додумался бы, если бы моя сообразительность не удружила мне и в этот раз.
«А ведь есть шансы увидеть полуголыми и Вока, и, главное, Кокамеля!»
На самом деле никакого особого желания смотреть на щуплые телеса наших звезданутых братьев по расе Т у меня не было. Но со стратегической точки зрения это было бы ой как выгодно! И что особенно хорошо, все, что нужно для осуществления моей задумки, – это не выключать раздухарившийся кондиционер!
Наконец безмолвный военный совет окончился. И Вок снова переключил свое внимание с Кокамеля на меня.
– Нам нужно, чтобы ты помог нам найти Вукуб‑Цикин, Серж‑ачи, – сказал Хозяин Намерений. И его поза, и его лицо выражали стопудовую серьезность. – Потому что она нам необходима.
– Необходима? Почему она вам необходима? Зачем вам маленькая девочка, которая единственное, что умеет, – это говорить «мама» и «дай»?
– Если у тебя есть интерес, у меня есть .слова, – степенно кивнул Вок. – Вы, люди Хищного Тулана, враждуете с кровернами. Вы думаете, что кроверны не
любят вас…
– Не хочешь ли ты сказать, что кроверны убивают нас потому, что любят до охренения?! Как Отелло Дездемону! – не удержался я.
– Дездемону не знаю, – не понял юмора Вок. – Но я скажу тебе, Серж‑ачи, что они не видят в вас, людях Хищного Тулана, врагов. Они просто убивают вас.
– Но ведь «враг» – это и есть тот, кого убивают!
– Не всегда. Не всегда, Серж‑ачи, – покачал головой Кокамель. По щеке Хозяина Страха стекала струйка пота,
– Правильно, не всегда, – подхватил Вок. – Когда тля поедает дерево, а садовник брызгает на дерево серной водой, считает ли садовник тлю своим врагом?
– Ну… Это смотря какой садовник… – замялся я. – Но «врагом» все‑таки вряд ли.
– Правильно. Не считает, – подытожил Вок.
– Потому что тля не умеет говорить, – подсказал Кокамель.
– Не пойму, при чем тут садовники и эта ваша тля…
Ты что, Вок, хочешь сказать, что садовник – это кроверны, а мы – это тля?
– ЭТО я и говорю.
– Но мы‑то умеем говорить! – нашелся я.
– Это вы так думаете. А кроверны думают иное.
Они думают, что вы, люди Хищного Тулана, как тля налетаете на планету и съедаете ее. Портите. Превращаете в испражнения. Планета становится уродливой и начинает болеть. Ее части умирают… И тогда Мастер Мысли, тот, кто главный по мыслям у кровернов,
решает прийти на помощь больной планете. Прилетают кроверны, уничтожают вас, как тлю. А ты говоришь «враги»…
У меня даже дыхание перехватило от скотской болтовни этого самоуверенного придурка.
Это ж надо, назвать нас, цивилизованных граждан Содружества, «тлей»! Сравнить наши героические подвиги на Глокке с сопротивлением мерзопакостных насекомых, на которых брызгают из распылителя купоросом!
Но потом перед моими глазами встал Эсквемелин. Долина Камоэнса…
Иногда мне приходилось бывать там по работе. Когда‑то долина Камоэнса была одним огромным заливным лугом, заросшим цветами наподобие наших маргариток. Только величиной эти маргаритки были каждая с колесо трака. А стебли у них были короткие, мясистые и напоминали слоновью ногу. «Ежики» обожали надгрызать эти стебли у самого венчика цветка и нацеживать себе в ладошки сок – лакомились, стало быть.
Когда я только прибыл на Эсквемелин, в долине Камоэнса кое‑что еще росло. Не маргаритки, нет – они остались только на фотографиях. Вместо маргариток там тогда уже росли бурые папоротники с хищными коготками вдоль стебля. Эти папоротники косили, измельчали и отдавали на нашу свиноферму в качестве корма. А потом и папоротники перестали расти – даже «ежикам» было ясно, что виноват в этом наш суперэкологичный перерабатывающий завод. Наш завод сцеживал слишком много «экологически нейтральной» жидкости в воды местной речки‑вонючки.
А потом, уже после того, как от экологически чистого папоротникового комбикорма передохли одна за одной все наши свиньи и мы перешли на консервы, долина Камоэнса стала похожа на воистину адский уголок.
Полгода она была озером зловонной бурой грязи, в которой копошились рогатые двухвостые черви. Полго‑да – равниной, покрытой огромными зловещими трещинами. В зависимости от того, жарило солнце или просто светило… Как‑то мой скутер сломался прямо на границе равнины Камоэнса. Я думал – сдохну. Моя кислородная маска накрылась, запасной не было, пришлось дышать атмосферой. Невыносимо вонючий ветер дул мне прямо в харю, от него так и жгло легкие…
Короче говоря, вспомнил я эту равнину и подумал: а вдруг то, что говорит мне Вок, не такая уж безумная ерунда? В принципе ведь и безумцы иногда способны говорить правильные вещи. Может, и правда наше издевательство над землей Эсквемелина и нападение кровернов на Эсквемелин как‑то между собой связаны?
Впрочем, тут же нашелся и аргумент против. И как я сразу о нем не подумал?
– Послушай, Вок, ты говоришь форменную чушь! Допустим, мы, земляне, дураки и сволочи. Допустим, я согласен: мы превращаем планеты в куски дерьма. Но не все, конечно. А только некоторые, периферийные. Из Марса‑то мы, наоборот, конфетку сделали! Но допустим, я с тобой согласен: мы истюртили Глокк. Но скажи, разве кроверны его облагородили? Ты‑то сам видел, что они сделали с Глокком! А с Эсквемелином? А‑а, молчишь! И ты, Кокамель, не видел? То‑то! А я вот видел! Я сам видел эту самую «климатизацию». Извержения вулканов, цунами, землетрясения, миллионы молний, дождь из бурой грязи четвере суток. Да несчастный Эсквемелин от благородной помощи твоих любимых кровернов трясло так, что по нему ходили волны в восемьдесят метров высотой! Одних только «ежиков» там погибло тысяч десять, в первые же минуты климатизации. Скажи, Вок, ты когда‑нибудь видел садовника, который сначала аккуратненько истребляет всю тлю на дереве, а потом вытаскивает это дерево из земли вместе с корнями и сажает его ветками вниз, а корнями вверх? Нашел спасителей планет! Ты бы еще водородную бомбу в качестве особо действенной пилюли кровернам посоветовал!
Никогда не думал, что мне удастся толкнуть такую длинную и прочувствованную речь. А вот же – удалось. Наверное, тема оказалась, что называется, наболевшей. Однако Кокамель и Вок не особо прониклись моими аргументами. Они даже переглядываться не стали.
– Говоришь ненужное, Серж‑ачи. Неправильно видишь жизнь, – резюмировал Вок. – Кроверны никогда не делают плохо планете. До «ежиков», до людей, до хурманчей дела им нет. Но планете они помогают. Знаешь ли ты, Серж‑ачи, что для того, чтобы гнойник зажил, нужно разрезать его и дать гною выйти?
– Ну, допустим, знаю, – нехотя сказал я.
– Так делают и кроверны. Они вскрывают все гнойники больной планеты. И вся грязь, все ненужное, все лишнее выходит на поверхность. И как это сказать… превращается в безвредное! Так нужно, чтобы планета выздоровела. Зачем удивляться, что поначалу ей приходится трудно? Вы делаете планету грязной. Вы стараетесь десятилетиями. Как же могут кроверны вылечить ее за один час? –
– Можно подумать, они в принципе в состоянии ее вылечить, – фыркнул я.
– Теперь они могут вылечить любую планету, – убежденно сказал Вок.
– Что значит «теперь»? А раньше что – не могли?
– Раньше могли не всякую. А теперь могут – всякую.
– Это еще почему? Добрее стали, да?
– Потому что в этом бактуне их Мастер Мысли родился великим Властелином Погоды…
– Я очень рад за него – за этого Мастера Мысли.
Только не видел еще ни одной планеты, которая стала красивее после того, как на ней побывали кроверны.
– Потому что ты не захотел увидеть.
– Что это значит, Вок?
– Если бы у тебя был настоящий интерес, ты вернулся бы на Эсквемелин. И посмотрел бы своими глазами, как там теперь.
– И как? Там город кровернов?
– Нет. Кроверны не живут там. Только иногда бывают. Им не нужен Эсквемелин. У них много планет для жизни.Где суша – там pacтут цветы: цветы величиной с мельничные жернова. Красивые! Где море – там плавают шаровые кашалоты и морские кабаны.
Очень красивые! На островах, кувыркаются «ежики».
Они выжили. Не все выжили. Но ты должен знать – они хорошо размножаются. И ни одного человека там больше нет.
– Но откуда ты знаешь про шаровых кашалотов, Вок?! – в недоумении спросил я.
Сам‑то я видел шарового кашалота один раз в жизни, хоть провел на Эсквемелине два года. Одного несчастного как‑то занесло умирать в окрестности нашей газодобывающей платформы.
– Я совсем недавно был там, Серж‑ачи!
– Разве туда летают космические корабли? – с сомнением спросил я.
– Нет. Но нам, Воинам Обновления, не нужны хипы для того, чтобы летать, куда нам вздумается.
– На чем же вы летаете? На метле?
– Нас переносят парусники, Серж‑ачи. – Это подал голос из своего угла Кокамель.
Вот это уже действительно не лезло ни в какие ворота. Парусники? Переносят? Эти гигантские безмозглые твари в состоянии кого‑то переносить, как какие‑нибудь кони?
Вспомнилось, как Чен рассказывал мне о своем брате, который служил на санитарном рейдере, в обязанности которого входило уничтожать гнезда парусников вблизи густо населенных колоний. Да нет, я точно знаю – они совершенно безмозглые! Одно непонятно: каким местом эти полуодухотворенные куски материи соображают, когда им следует свернуться для того, чтобы войти в подпространство, а когда – развернуться, чтобы из него выйти…
– Ты можешь не верить мне, если не хочешь. Можешь думать, что нас переносят хипы, – миролюбиво сказал Вок.
– Пожалуй, и правда – лучше мне в это не верить.
– Хотя на твоем месте я бы задумался над тем, каким образом наш Хозяин Слов попал вместе с Вукуб‑Цикин на Глокк!
– Допустим, я задумался. И что? Ты хочешь сказать, что моя Северина вместе с каким‑то мудаком прилетела верхом на паруснике с планеты Грин на планету Глокк?
– Не на паруснике. А в паруснике. Мы используем их желудки, – вставил Кокамель.
– Ах, желудки? Вы используете их желудки?! – вдруг взорвался я, меня аж передернуло от картины, которая встала перед моим мысленным взором: отвратительный исполинский парусник и моя малышка в розовых ползунках и с соской во рту. – А не стыдно вам, взрослым мудакам, было запихивать маленького ребенка, совсем маленькую девочку, в желудок этой безмозглой твари? К паруснику в желудок?
– Парусник вовсе не безмозглый.
– Да как у вас рука поднялась подвергать малышку такому испытанию! Она же маленькая! – психовал я.
– Она была не одна, Серж‑ачи. С ней был Чок‑Ба.
Он был опытный воин. Он не позволил бы злу случиться с ней.
– Ага. Не позволил бы. Интересно, где был ваш еханый Чок‑Ба, когда я девчонку из холодильника доставал…
– Вы, люди Хищного Тулана, помешали Хозяину Слов осуществить его миссию. И Чок‑Ба нашел свою смерть. Но он спас Вукуб‑Цикин! Он позволил тебе найти ее, направив твою мысль и твое намерение в
нужную сторону. Это, вы, люди Хищного Тулана, помешали Вукуб‑Цикин сделать свое предназначение. Но она сделает его теперь. Именно за этим мы здесь.
– О каком предназначении ты говоришь, Вок? Какое может быть предназначение у грудного ребенка?!
– Ты мало в этом понимаешь, Серж‑ачи, – сурово сказал Вок.
– Ну так объясни мне, дураку! – Я даже покраснел от возмущения. А может, во всем виноват был кондиционер, поднявший температуру в комнате до 41 градуса по Цельсию. Но я был так захвачен разговором, что даже не обратил внимания на то, как Кокамель снял свой дождевик.
– Я пытался объяснить тебе, когда рассказывал про садовника и тлю. Но твоя невоздержанность увела мою мысль далеко.
– Что ж, я готов помолчать.
– Тогда я окончу свое объяснение. – Лицо Бока из взволнованного снова стало степенным. – Кроверны не считают вас врагами. Потому что вы, люди, для них тля.
– Но вас‑то, Воинов Обновления, скаты, конечно, держат за равных! За братьев по разуму! – не утерпел я. Не знаю почему, но молчать в тот день мне определенно удавалось хуже всего.
– Ты ошибаешься, Серж‑ачи. Нас кроверны тоже считают тлей, – спокойно сказал Вок. – Но в отличие от вас, мы об этом знаем. Есть еще одно различие. Вы – вредоносная тля. А мы – просто тля. Поэтому кроверны никогда не трогали Яшкин. Мы спокойно живем на Яшкине вместе с Тихими и под боком у кровернов. Хотя даже мы все еще не научились говорить с Мастером Мыслей.
– Как это прекрасно! Настоящая идиллия. Скат и человек – братья навек! Неплохой слоган для социального плаката послевоенного‑периода. Но при чем тут Северина? То есть, тьфу, Вукуб‑Цикин?
– Вукуб‑Цикин – это существо, у которого есть сила мысли.
– А у нас что – мыслей нет?
– Мысли есть. Но нет той силы мысли, которая нужна. Такой, чтобы кроверны могли понять, что это мысль мыслящего воина. У Вукуб‑Цикин сила мысли пятисот воинов. Ее кроверны услышат и поймут. Только ей нужны слова. Для этого рядом с Вукуб‑Цикин должен находиться Хозяин Слов.
– Почему бы тогда просто не собрать пятьсот воинов? Тут‑то кроверны и поймут, что мы люди, мыслящие существа. И что мы можем говорить, а?
– Потому что пятьсот воинов‑людей никогда не смогут мыслить одну мысль. Мы, Воины Обновления, – можем. Но нас слишком мало для того, чтобы привлечь
Мастера Мысли кровернов. А ждать долго мы не имеем времени.
– Все‑таки не пойму, почему пятьсот солдат не могут сосредоточиться на одной мысли? Чего проще – построить батальон и дать команду: "Батальон! Мыслить мысль «Кроверны, убирайтесь вон с Глокка!» – Я сам не смог сдержать улыбки, настолько забавным показалось мне мое предложение.
– Не получится, – серьезно ответил Вок. – Потому что большинство людей Хищного Тулана не могут направлять мысль дольше чем одно мгновение. Даже когда вас много, все вы мыслите разное. Поэтому кровернам кажется, что вы – тля. Если бы все тли в саду собрались на одном дереве и смогли издать разом один звук – например, одновременно почесать лапкой о брюхо, то вышло бы довольно громко. Это убедило бы садовника. Если бы садовник услышал этот звук, он смог бы уважать тлю. Видеть в ней врага. А так – садовник презирает ее.
– Гм… Пожалуй, в случае с садовником ты и прав. Вот только…
– Поэтому, Серж‑ачи, нам и нужна Вукуб‑Цикин.
Она может подхватить мысль настоящего воина, а потом промыслить эту мысль с огромной силой. И тогда она обязательно дойдет до Мастера Мысли кровернов.
Если он будет где‑то поблизости. И тогда мы сможем сказать ему свои важные слова.
– Ты хочешь сказать, что один такой Мастер Мысли кровернов был на Глокке, когда я нашел там Северину?
– Да.
– В таком случае он должен был попытаться войти со мной в контакт, когда Северина была со мной, а он что‑то не очень‑то спешил…
– Сожми в кулаке свою память, и она скажет тебе правду, – тихо сказал Вок.
И тут меня как громом поразило воспоминание, которое девальвировало к чертовой матери всю мою браваду.
Это бьл он – то самое равнодушное исчадие Копей Даунинга. Не прекрасное, не уродливое. Это его тело показалось мне пребывающим за рамками наших привычных описательных категорий. Это был он – старее похожий на кобру, чем на ската, и уж совсем не похожий на то, что создавали виртуальные реальности наших учебных тренажеров.
О да… Это он, Мастер Мыслей кровернов, висел в воздухе, словно при помощи глидеров. Это его тело было наполовину скрыто блестящими металлизированными поверхностями с массивными наплывами.
Это его нижние хвостообразные конечности доставали до самого пола и лоснились от толстого слоя полупрозрачного желе, которое я счел биоскафандром. Его лицо, состоящее из усиков, усов, щупов и перламутровых крапинок, не показалось мне кровожадным. Лицо было надменным и одновременно – любознательным…
Неужели это и был контакт, инициированный Севериной?
Неужели этот кроверн, не похожий на всех других кровернов, и есть прямое свидетельство того, что майянцы не лгут?
Свидетельство того, что Воины Обновления знают о кровернах значительно больше, чем мы? А что, если это действительно так?
– Вспомнил? – спросил меня Вок, когда я наконец стряхнул с себя эти воспоминания.
– Да уж…
– Поэтому я хочу, чтобы ты помог нам найти Вукуб‑Цикин на своей базе. Мы хотим поговорить с тем кроверном, которого видел ты в том подземном городе на земле Глокк. Мы знаем, где Мастер Мыслей кровернов будет в следующий раз…
– Не пойму только, о чем вам говорить с этой тварью. Вы‑то живете с ними мирно… Скорее это нам имело бы смысл искать контакт, – задумчиво сказал я. После воспоминания о встрече в Копях Даунинга на меня накатила лавина черной меланхолии.
– Вы хотите мира?
– Конечно, мы хотим мира! Думаешь, прикольно это – усираться под огнем всяких стрекошвеек?
– Не думаю, – покачал головой Вок.
– Так чего же, черт возьми, хотите вы? – не отставал я.
– Мы хотим, чтобы кроверны вылечили Яшкин так же, как они вылечили землю Эсквемелина. Наши дети месяцами не видят солнца. Это нехорошо. После того как в начале этого бактуна хип Сентавра упал в наше озеро, люди Яшкина становятся лысыми, а наши женщины все чаще приносят ублюдочных детей. Это очень нехорошо…
– А я и не знал об этом…
– Ты много о чем не знал, Серж‑ачи. – Но теперь наступила пора знать. И лететь на Декстра Порту. За Вукуб‑Цикин. – Голос Кокамеля прозвучал так резко, что я невольно вздрогнул и обернулся в его сторону.
«Наступила пора знать», – эхом звучали в Моем моз‑гу последние слова Кокамеля. Я, не отрываясь, смотрел на бомбу, приросшую к дрябловатому животу Хозяина Страха.
О да! Пока мы с Боком обсуждали тонкие материи, мой толстый план сработал. Кокамель снял свой дождевик, чтобы легче было терпеть устроенную мной парную!
Теперь бомба открылась всеобщему обозрению. Стараясь не обнаружить свой интерес, я бросал на Кокамеля косые взгляды, пока Вок толковал мне что‑то очень философское.
Мне, как, впрочем, и всему экипажу «Юнгера» было интересно знать, какая именно бомба держит нас всех в заложниках. Ибо от этого напрямую зависели конкретные действия по нашему вожделенному освобождению. «Циклоны»‑то разные бывают! Я лично помню, что есть «Циклон‑2», есть «Циклон‑2б», а есть, например, «Циклон‑4». И это очень разные устройства!
Ни глазастая подрывница Эстер Карлскрона, ни тертый‑катаный Свечников не сумели выяснить правду – сколько ни приглядывались. Может, мне повезет?
Как у всякой бомбы, изготовленной на заводах Со‑г дружества, у этой должна быть маркировка. У большинства бомб маркировка украшает именно лицевую сторону корпуса. Но бомба Кокамеля была явно не из таких – иначе даже с такого расстояния я разглядел бы, что маркировка там есть.
У некоторых бомб – маркировка на боку. Может, и у этой тоже? Оставалось только надеяться, что она все‑таки не на той стороне корпуса, которая соприкасается со смуглокожим брюхом Хозяина Страха.
Невпопад ответив Воку, я выпросился к бару – поближе, значит, к Кокамелю.
– Горло нужно промочить. Пить ужасно хочется, – пояснил я.
– Большая жара, – страдальчески отозвался Кокамель.
У меня внутри похолодело. Если я сейчас включу кондиционер на охлаждение, он снова оденется. И прости‑прощай моя дерзкая идея! А Вок словно читал мои мысли.
– Нужно сделать, чтобы жары не было, – посоветовал или, скорее, приказал он.
– Сейчас. Только выпью немного водки с соком, – проблеял я.
Как я ни старался, а руки у меня все‑таки подрагивали. Сложное это дело – одновременно наливать себе виски с фризером и рассматривать взрывное устройство на чужом брюхе. На контрразведчика‑то я не учился. И кажется, напрасно.
Да. Маркировка на бомбе была. На той ее грани, которая смотрела в подбородок Кокамелю. А когда я как следует разглядел циферки и буковки, я вообще едва не выронил бутылку «Ultimeit Absolut».
GIIK‑12‑17/TRN
Ну у кого, интересно, не отвиснет челюсть после ознакомления с такой ошеломляющей информацией? У кого, интересно, не расплавится мозг после таких известий? Да у любого контрразведчика расплавился бы!
Самым непринужденным образом я подался вперед и еще раз перечитал маркировку.
GIIK‑12‑17/TRN
Нет, этого не может быть! И тем не менее – это есть.
Я сделал большой глоток водки. Водка неохотно, кажется, даже с остановками, потекла в жедудок.
– Серж‑ачи, твоему телу плохо? – спросил участливый Вок.
«Нет, дорогой мой Хозяин Намерений. Моему телу хорошо, Очень даже хорошо. Теперь». Но эту фразу я, конечно, не озвучил. Я мучительно осмысливал увиденное.
Это было совершенно невероятно, но бомба на животе у Кокамеля была учебной. Самой обыкновенной учебной бомбой. Именно на это указывала маркировка TRN – «Treinin».
Полная копия настоящей. У нас в учебке таких было – завались. Это значило, что сейчас я могу задушить Кокамеля голыми руками. И ничего не будет. Совершенно ничего.
А если она не учебная? Ведь все‑таки имеется один шанс из ста? Ведь бывают в жизни ошибки – вот и ошиблись маркировщики?
Вот этот‑то самый один шанс из ста и удерживал меня в состоянии ступора.
– Серж‑ачи, прошу тебя уменьшить жару, – донесся до меня голос Кокамеля.
– Сейчас‑сейчас, – сомнабулическим голосом сказал я и побрел к панели кондиционера.
Я закрутил верньер. Сразу повеяло прохладой. Что делать теперь? Бежать и звать на помощь? Типа ложная тревога? Бомба оказалась «деревянной»?
Тут мой взгляд упал на красную пожарную кнопку.
«А что, если…»
Я даже не успел додумать эту мысль до конца – так быстро большой палец моей правой руки утопил кнопку до самого упора.
Спустя секунду в псевдомраморном потолке каюты капитана Вальдо открылись шесть отверстий, из которых выползли стволы локального пожаротушения. С быстротой молнии я метнулся к двери каюты. Я успел! Я был уже на пороге, когда начался потоп.
Через пять секунд вся каюта Вальдо была залита густой розово‑желтой пеной с запахом авокадо. А я уже был снаружи.
Через окошко я видел – пена погребла под собой беспечно развалившихся в креслах Кокамеля и Вока. Сердце мое колотилось в таком бешенстве, что казалось, от него одного способны сдетонировать все взрывчатые вещества, которые только находились на борту «Юнгера».
Секунда тишины. Вторая секунда тишины. Третья…
Нужно ли говорить, что взрыва не произошло?
* * *
– Устав не оговаривает ситуаций, подобных той, в которой мы оказались. Тем не менее мое видение Устава говорит мне, что лучшее, что мы можем сделать с этими людьми, – посадить их на любой из наших катеров и выпроводить на все четыре стороны!
– Но ведь они даже приземлиться не смогут! Они не знают, как управлять катером!
– Капрал ван Гримм! Я попросила бы вас оставить свое мнение при себе.
Это была капитан Мэрион Толдсмит – наша черная фурия. На импровизированном судилище, где в подсудимых значились недавние захватчики нашего корабля, она играла первую скрипку. Стены кают‑кампаний тряслись от ее обвинительных рулад.
– Между прочим, – продолжила свирепая Мэрион, – ради того, чтобы оставить этих выродков, которые едва не взорвали наш корабль, в живых, нам придется пожертвовать катером. Он стоит денег. Притом – немалых. Но я все равно обеими руками за эту жертву. Потому что мое чутье подсказывает мне – пока эти люди на «Юнгере», нам гарантированы проблемы.
– Откровенно говоря, – подхватил мысль своего командира Иштван Радуль, – после всего, что эти люди устроили здесь, мы вправе лишить их жизни, не вдаваясь в дальнейшие разбирательства. Но, учитывая мнение капитана, я готов согласиться с бескровной депортацией представителей коренного населения планеты Грин на родину. И этих ужасных тварей, которых они привезли с собой, – тоже.
Никогда не подозревал, что Иштван такой подхалим. Раньше он казался мне более… более интеллигентным, что ли.
Впрочем, можно ли узнать человека, играя с ним в метабол? Только дураки думают, что можно. А всем остальным, особенно тем, кто служил в армии, известно: чтобы узнать человека, нужно посмотреть, как он будет себя вести, когда ему представится возможность безнаказанно кого‑нибудь укокошить. Какие грани души тут сразу раскрываются! Даже когда их в общем‑то раскрываться никто и не просит.
Следующим номером этой гнусной программы стало выступление флэг‑лейтенанта Кумара Упадхьи, старпо‑ма‑астрогатора. Он оказался самым миролюбивым из тех, чей голос что‑либо значил на борту «Юнгера». Впрочем, я уже давно заметил: если какая‑то нация расы Т и сохранила такое редкое качество, как миролюбие, так это, кажется, индусы…
– Я ценю мнение сениоры Голдсмит и сениора Радуля. Однако хотел бы заметить, что наилучшим выходом из данной щекотливой ситуации было бы помещение наших непрошеных гостей в состояние холодной гибернации. По прибытии на Декстра Порту мы сможем подвергнуть их психосканированию, что, несомненно, обогатит нашу науку новыми и – уверен – сенсационными данными.
– Может быть, лучше теплая гибернация? – поинтересовалась Беата Даль с идеально медицинским выражением лица. – Разве вы не знаете, сениор Упадхья, что помещение в холодную гибернацию людей, не прошедших полного медицинского обследования, категорически запрещено Медицинским Кодексом Содружества? Ведь мы даже не знаем достоверно, какого типа межклеточный обмен следует поддерживать! Я лично побывала на планете Грин и должна вам сказать, что микроэлементный состав воды там довольно сильно отличается от привычного для расы Т. Кто поручится, что стандартная холодная гибернация не приведет к необратимым изменениям и вместо объектов для психосканирования на благо науки мы не привезем на Декстра Порту десяток хладных трупов?
– Сениора Даль права, – подал из угла голос лилипут Ян Лян Ши, бортврач «Юнгера». Голос этот был довольно тоненьким. – Однако, к сведению сениоры Даль, мы не имеем нужного количества камер теплой гибернации для того, чтобы поместить туда террористов.
– В таком случае идеальным является вариант, предложенный мной, – заявила Мэрион Голдсмит и победно сложила руки на груди. Ни от ложной скромности, ни от фатальных психологических последствий заниженной личностной самооценки сениоре капитанше умереть явно не светило. – Предлагаю вынести такое решение: отдать в распоряжение аборигенов планеты
Грин второй катер и принудительно провести его отстыковку от рейдера «Юнгер».
Весь наш взвод смотрел на Эверта Вальдо, ожидая его реакции.
Странное дело, несмотря на то, что это мы, а не космофлотчики тряслись в сумках у динозавров вверх ногами, несмотря на то, что мы по преимуществу служили безоружными мишенями для наших террористов, пока космофлотчики спесиво расхаживали с пистолетами, несмотря даже на то, что нам резали уши, чтобы жертвоприношение удалось на славу, именно космофлотчики громче всех ратовали за то, чтобы выкинуть майянцев в Пространство. Обречь их на верную смерть!
Не скажу, что Вок или там какой‑нибудь Шбаланке были так уж мне симпатичны. Да, все они были немного свихнувшимися. Да, они были странными. Но…
Кажется, уже тогда я начал понимать: эти свихнувшиеся майянцы поступали единственно возможным для себя образом. Они имели несгибаемое намерение осуществить свой план. Эти майянцы, наконец, знали гораздо лучше нас, таких образованных и прийонтованных, перекормленных и перевооруженных, чего они хотят и как этого добиться…
Мне было странно признаться даже самому себе, но после разговора с Боком и Кокамелем в каюте капитана Вальдо я посмотрел на все, что произошло со мной за последние годы – на Эсквемелине, на Глокке, в учебке, –другими глазами.
Как ни куражился я над рассказами Вока про садовника и тлю, как ни гоношился, когда речь заходила о моей Северине, то бишь о мистическом существе Вукуб‑Цикин, обладающем силой мысли пятисот воинов, но теперь я чувствовал: в словах Воинов Обновления есть правда. Какая‑то совершенно новая правда! По крайней мере, я уже был уверен: правды там гораздо больше, чем во всех мудреных «конфликтологических концепциях», которыми по поводу войны с кровернами забивали мою несчастную башку «знающие люди». И еще я понял: мы и Воины Обновления – не враги. Даже больше: мы могли бы стать партнерами.
Когда Вальдо наконец‑то заговорил, я вздохнул с облегчением.
– Уважаемая Мэрион, уважаемый Кумар, уважаемый Иштван. – Вальдо подкупающе улыбнулся. Насколько я успел узнать Эверта, это означало только одно: он намерен говорить резкости. – Хотел бы вам напомнить: мы все здесь имеем самое непосредственное отношение к экспедиции в сектор АН‑9007. Мы прибыли на Грин для того, чтобы исследовать его. Чтобы установить возможные контакты с населением, если таковое обнаружится. Чтобы узнать о нем и о кровернах все. Мы сами – я и мой взвод – напросились на контакт с этими людьми. Мы не знали, что контакт с ними приведет к захвату «Юнгера». Таким образом, можно сказать, что захват «Юнгера» есть следствие нашей – моей и моего взвода – преступной халатности. Таким образом, я считаю, что вину за захват «Юнгера» не следует перекладывать на этих малообразованных людей, которые не в состоянии отличить учебную бомбу от настоящей. Это раз. Далее. Аборигены планеты Грин не причинили вреда ни одному из нас. Они никого не застрелили, не зарезали и не избили. Они не повредили нашим планам. Они не повредили наш корабль – их угрозы фактически оказались пустым блефом. Напротив, общение с ними – пусть и в экстремальных условиях – обеспечило нашу экспедицию огромным количеством ценнейшей информации. В других условиях – если бы не Воины Обновления – нам, возможно, пришлось бы добывать эту информацию долгие годы. Все это дает мне моральное право настаивать на том, чтобы эти люди были изолированы в одном из жилых отсеков и не вводились в опасное для их жизни и здоровья состояние холодной гибернации.
– Я категорически протестую! – воскликнула Мэрион Голдсмит, высоко воздев свою лиловую руку.
– Я тоже протестую. – Это был Иштван Радуль.
И тогда Вок, доселе сидевший с отсутствующим видом в круге лазерного ограждения рядом со своими соплеменниками, поднялся с места. В его фигуре сквозило некое неожиданное величие. Что‑то в нем было, не позволявшее попросту его игнорировать, хотя именно это нам по идее и полагалось делать. Не знаю, понял ли Вок хотя бы треть из того, что говорилось. Но он наверняка уловил: дело пахнет керосином.
Не говоря ни слова, Вок посмотрел на Вальдо, потом на меня, обвел медленным взглядом все наше судилище и сказал:
– Если вы не убьете нас, если вы не выставите нас за двери своего хипа в железной раковине, мы расскажем вам много о кровернах. Ничего из этого вы не знаете. Думайте.
– Можно подумать, они сами что‑то знают о кровернах! – презрительно всплеснула руками Мэрион Голдсмит.

Глава 12
ПАРУСНИКИ, БРАТЬЯ НАШИ БОЛЬШИЕ

Хорошо, что они не используют парусников в военных целях.
Эверт Вальдо

Не знаю, чем бы все это закончилось. Может, и выкинули бы мудрого старикана Вока вместе с его отрывными ребятами прямо в Пространство, парусникам на прокорм.
Но тут на «Юнгере» сыграли боевую тревогу.
Рефлексы, господа, рефлексы! Они у каждого – свои.
Все офицеры Космофлота, которым по боевому расписанию «Синей тревоги» вменялось находиться там‑то и там‑то, вылетели прочь из помещения что твои «Фалькрамы». Воздух заискрился!
Вальдо тоже подскочил, как в задницу ужаленный. Потом сообразил, что по‑женски и по‑офицерски мстительный корветтен‑капитан Мэрион Голдсмит ни за что не пустит его в боевую рубку, то бишь в ИНБП‑1, и опустился обратно в кресло.
Свои телодвижения Вальдо сопроводил эдакой небрежной отмашкой длиннющей руки‑плети. Дескать, все нормально, нормально. Делать нечего, сидим пока что дальше. Все происходящее очень, конечно, интересно. И можно даже сказать – тревожно. Но чем мы можем тут помочь, когда за дело берутся настоящие волки Большого Пространства?
Ну а я, Свечников и еще пара ребят из нашего взвода продолжали делать свое, если можно так выразиться, дело. То есть с каменными рожами держали под прицелом всю шайку‑лейку Обновления.
– Это Вальдо. Что у вас происходит? – Наш мозговой центр все‑таки не утерпел и связался по интеркому с боевой рубкой.
Вальдо, между прочим, мог запросто остаться без ответа. Потому что если на «Юнгер» действительно совершено нападение, командир корабля просто обязан заниматься боем, а не трепом с каким‑то там капитаном аналитической разведки.
Голдсмит, однако, ответила:
– Мы засекли выход из подпространства неопознанного объекта. Объект невелик, на таком расстоянии
уточнить параметры невозможно. Сейчас мы постараемся подойти ближе.
Час от часу не легче. Двое суток назад необитаемая планета оказалась обитаемой. Теперь захолустная, никем не посещаемая звездная система оказалась не такой уж захолустной.
Потому что один космический корабль в одной звездной системе – это великолепное уединение на задворках Галактики. А вот два корабля – это уже небезопасная и, скорее всего, неслучайная встреча в окрестностях стратегически важного пункта. Особенно если тот, второй корабль – не наш.
Бывали случаи, когда во время подобных случайных встреч корабли двух разных цивилизаций выходили на гиперсвязь со своими флотами. И тогда в необитаемую, унылую, никому не нужную звездную систему за полчаса набивались два до смерти перепуганных, вооруженных до зубов флота.
Однажды именно таким образом, безо всякого повода, на ровном месте, началась большая война, о которой не принято вспоминать.
– Наши боги хотят, чтобы вы оставили этот хип в покое, – неожиданно заявил Хозяин Знания Хоб‑Тох.
Можно подумать, кому‑то сейчас было интересно мнение богов Яшкина о маневрировании и оперативных действиях рейдера «Юнгер»!
А действия были ого‑го! Судя по нарастающей тяжести, которая вдавливала всех нас в кресла кают‑компании, «Юнгер» азартно рванул к неопознанному объекту на всех шести каскадах мощности планетарного двигателя.
– Это посланец смерти, – добавил Хозяин Страха Кокамель.
– Его следует бояться, – подхватил Хозяин Действия Шулу.
– Лучшее спасение – раствориться, как это делают ваши хипы и посланцы небес, – дал ценный совет Хозяин Слов Шбаланке.
– Потому что это хип кровернов. За ним могут прийти другие. Глухим, незрячим людям Хищного Тулана несдобровать, – строго заключил Хозяин Намерений Вок. – Скажи черной хип‑водительнице, чтобы убиралась прочь от Яшкина и от солнца Яшкина. Нам нужна Вукуб‑Цикин, вам нужна Вукуб‑Цикин. А хип кровернов нужен только сам себе. Пусть летит, куда ему вздумается.
– Вы уверены, что это корабль кровернов?
Любопытно, что Вальдо проявил к словам Воинов Обновления куда меньше скепсиса, чем они того заслуживали. Подумаешь, какие проницательные!
Может, из подпространства вывалился всего лишь парусник или, например, крейсер Содружества с поврежденными антеннами? Из‑за этого на запросы «Юнгера» он ответить не смог. А на самом деле – это наш, обычный крейсер! Который командование выслало сюда после того, как «Юнгер» пропустил очередной сеанс гиперсвязи из‑за нападения Воинов Обновления.
Если, конечно, существовала подобная договоренность. Меня, капрала, в оперативный режим нашего рейдерства никто не посвящал и посвящать не собирался.
– Да, это хип кровернов. Мы слышим их страх.
– Дайте боевую рубку, – снова потребовал Вальдо по интеркому.
– ИНБП‑один на связи.
– Эверт Вальдо вызывает корветтен‑капитана Голдсмит.
– Слушаю, – нехотя отозвался интерком.
– Вы опознали объект?
– И да и нет. Это кроверн, совершенно точно. Но в нашей базе данных нет кораблей этого типа. Похоже, это и не крейсер, и не транспорт. А нечто вроде наших скоростных яхт. Не удивлюсь, если на ее борту находится какая‑то важная шишка.
– На хипе нет кровернов, владеющих высокими силами, – покачал головой Шбаланке.
– Что там бормочут ваши любимцы? – раздраженно поинтересовалась Голдсмит.
– По мнению достойного Шбаланке, на яхте кровернов нет важных шишек, – без тени улыбки пояснил Вальдо. – Сениора корветтен‑капитан, если я правильно понимаю, вы намерены атаковать неприятеля?
– Более того, сениор Вальдо, – я намерена захватить яхту. И клянусь Белым Космосом, мы сделаем это!
– Это достойное намерение. Просто замечательное, сениора корветтен‑капитан. Не могли бы вы разрешить трансляцию оперативного планшета на кают‑компанию?
– Нет. Это секретная информация, к которой ни личный состав штурмовой пехоты, ни уж подавно ваши варвары права доступа не имеют.
– А если я, Эверт Вальдо, предоставлю им это право?
– Тогда мне останется лишь подчиниться. Но у вас нет подобных полномочий, сениор Вальдо.
Эверт приосанился. В глазах его на мгновение блеснула какая‑то не подмеченная мною ранее сумасшедшинка, и он рявкнул:
– Корветтен‑капитан Голдсмит! Властью, данной мне Верховным Командованием и Действительным Правительством, я приказываю вам вскрыть пакет двенадцать‑семь‑семь и ознакомиться с его содержимым. Разрешительный код: «Танцуй, мышка, танцуй».
– Приказ принят. – Голдсмит была явно обескуражена. – Код подтверждения: «Покуда у кошки свирель».
И Голдсмит, и капитан Вальдо на минутку заткнулись. Капитан с невинными такими глазками изучал то свои ногти, то пластик на потолке.
Воины Обновления перебросились несколькими фразами на своем птичьем языке.
– Да тут недетские игры начались, Серж, – пробормотал тихонько Свечников. – Кажется, Вальдо еще на пару‑тройку рангов выше, чем представлялся.
– Не обязательно, – отозвался я. – Он, может, действительно капитан. Но – с одноразовыми экстренными полномочиями. У них там, в разведке, бывает и не такое. Мне мать когда‑то рассказывала…
К этому моменту Голдсмит, видимо, дочитала писульку из пакета двенадцать‑семь‑семь. Видимо, полномочия Вальдо оказались не такими уж экстренными, потому что голос ее немного повеселел:
– Сениор Вальдо, предписание о разграничении полномочий принято к сведению. Мое решение остается прежним: догнать и по возможности захватить яхту кровернов. Теперь я готова выслушать ваши приказы и учесть ваши пожелания.
Формулировка насчет приказов и пожеланий показалась мне в высшей степени странной, такой в армии мне встречать не приходилось. Мы же не в Институте Здоровья – какие тут к чертовой матери пожелания? Но, видимо, в офицерском корпусе существовал какой‑то особый этикет, о котором мы, младшие чины, и не подозревали.
– Вот и хорошо, – кивнул Вальдо. – Приказ: дайте трансляцию оперативного планшета на кают‑компанию. Пожелание: оставьте кровернов в покое и уводите корабль в сектор оперативной базы Декстра Порта.
– Приказ исполняю. Пожелание принимаю к сведению. – Голдсмит, кажется, хихикнула – а может, мне послышалось – и добавила:
– Сениор Вальдо, вы уверены, что у вас там никто не обделается?
– Уверенности твердой нет. Но все равно включайте!
Вот он – язык небожителей! Голдсмит и Вальдо – два совершенно разных человека, черный и белый, мужчина и женщина, рожденные на разных планетах, друг друга понимали с полуслова. А я не понимал и трети, хотя говорили они на стандартной, внятной интерлингве, а вовсе не на каком‑нибудь «гули‑гули» вроде языка Воинов Обновления…
ПЬш‑шарах!
Я вывалился из корабля! На хрен! В пасть Пространства!
Я падаю с высоты в сто тысяч парсеков на острые гвоздики звезд! Прямо мордой об них навернусь! Об самый Арктур! Выколю глаз Мицаром! Раздеру голень о хищные жальца Гиад! Кишки мои сварятся в Ядре Галактики! Через миллион миллионов дней…
Как это случилось? Почему я еще жив? Почему я вижу то, что вижу? Мои глаза не вывалились на щеки, мне не разорвало легкие, а ноги мои – по‑прежнему по щиколотку в синтетическом ворсе коврового покрытия.
Ну техника, ну Космофлот…
Вот что такое, значит, трансляция оперативного планшета. А я‑то думал, из потолка просто пара видеокубов опустится…
Стены, потолок и даже большая часть пола вдоль стен полностью растворились в грандиозной голографической модели мирового пространства вокруг «Юнгера». Мебель и та часть пола, на которой эта мебель находилась, при помощи «хамелеоновой» технологии слились с обступившей нас чернотой и напрочь перестали восприниматься, как что‑то чужеродное космосу.
В кои‑то веки Воины Обновления продемонстрировали нечто, отдаленно напоминающее испуг.
– Шибальба! – сдавленно вскрикнул молодой Хозяин Слов.
– Альмесовы мороки, – успокоил его Вок, но и его голос немного дрожал.
На том, впрочем, все «дикарские» испуги вперемежку с восторгами и закончились.
Ну хорошо… Я присмотрелся к окружающему нас вселенскому великолепию повнимательней. Звезды всякие там, Млечный Путь в диковатом ракурсе, пара туманных цацок Магеллановых Облаков – всем этим удивить меня было непросто.
А вот что тут у нас поближе? Ага, Грин – вот он, далеко справа, над ухом то есть у Вальдо. Зеленовато‑серый шарик, располосованный облаками. Судя по размерам шарика, «Юнгер» уже изрядно от него удалился – на пять‑шесть диаметров планеты.
Ну а что там у нас впереди? Где, собственно, пресловутая яхта?
А вот яхты, как таковой, при сохранении оптических масштабов я увидеть конечно же не мог. То есть если бы я действительно вывалился из рейдера хоть бы и с пехотным биноклем в лапах, даже крошечной звездочки, светящейся пылинки не разглядел бы.
Слишком далеко потому что. Разрешающей способности ну никак не хватило бы! На таком расстоянии и пятикилометровый трезубец крейсера‑носителя ушел бы в геометрическую точку.
Но для того‑то и нужны оперативные планшеты – громадные голограммы, которые создаются бортовыми компьютерами на основании самой разной информации, поступающей одновременно и из корабельной базы данных, и от средств наблюдения. Гравитационные сканеры, обычные радары и сверхмощные оптически‑лазерные телескопы в разных ЭМ‑диапазонах, с разными скоростями и на разных дальностях собирают информацию в радиусе нескольких сотен миллионов километров вокруг корабля. Все сведения суммируются, обрабатываются, классифицируются как мусор и как нечто ценное и ложатся в основу той картинки, которую выбросят бортовые компьютеры на оперативный планшет.
И разумеется, бортовой компьютер старается подать всю собранную информацию как можно наглядней.
Поэтому яхту кровернов все мы увидели.
Красная мушка, заключенная в два вложенных мерцающих треугольника, с виду неподвижно висела прямо по курсу «Юнгера». Тактическая информация под треугольниками сообщала, что дальность до объекта – 17,6, скорость его 0,04 с, а прогнозируемое время выхода на дальность торпедной атаки – 57.
Много было и другой цифири, но в ней я уже совсем ничего не понимал. А тут было ясно, что уже через минуту Голдсмит получит возможность засадить по супостату торпедой. Если, конечно, пожелает. Потому как вроде бы до этого речь шла о захвате, а не об уничтожении кровернов.
Жаль, пузырей не увижу. Если Голдсмит выпустит настоящую аннихиль‑торпеду, от яхты останется только свет И тучка обломков размером с гречневое зернышко.
Кроверны – двухсредные существа. Они в состоянии поглощать необходимые для их метаболизма аммиак, кислород и углекислоту как из воды, так и из воздуха. Но все‑таки их родная «атмосфера» – вода. Ядовитая для земных существ вода. И потому – да‑да! – их летательные аппараты и космические корабли заполнены водой, им так комфортнее. Правда, кровернам все равно приходится возить с собой дополнительные запасы сжиженного родного воздуха, чтобы обогащать воду всякой полезной для них дрянью вроде того же аммиака.
Поэтому‑то поврежденный корабль кровернов и начинает «пускать пузыри». Из пробоины хлещет вода, которая, разумеется, сразу же рассыпается в вакууме на мириады мелких ледяных шариков. Иногда, если дело происходит в окрестностях звезды с мощным корпускулярным излучением, такой поврежденный корабль становится похож на маленькую лиловую или золотистую комету.
Один лейтенант ВКС уверял, что это жутко красивое зрелище. Правда, редко кому удавалось увидеть его в воочию: обычно атакованный корабль сразу разлетается на кусочки меньше молекулы каждый. А такие не‑, фатальные повреждения, как обычная пробоина, наносят только спецбоеприпасом.
– Оставьте кровернов, – еще раз повторил Вок.
Но было поздно.
Треугольники вокруг красной мушки полыхнули ярким серебристым светом и замерцали часто‑часто.
Дальность – 14,5, прогнозируемое время выхода на дальность торпедной атаки – 0.
«Цель захвачена», – сообщил оперативный планшет.
Он еще и говорящий, а как же!
«Стопорные торпеды выпущены».
Прогнозируемое время подрыва – 47…51. Это была; очередная надпись, которая вкупе со старыми загромоздила уже изрядный кусок звездного неба вокруг тактической отметки несчастной кровернской яхты.
Интересно, как выглядели планшеты наших кораблей во время бойни у Глокка? Когда десятки, даже сотни целей мельтешили повсюду? Небось у капитанов и комендоров мозги просто плавились… Или в таких случаях управление полностью перебрасывается на компьютерные системы?
Хорошо быть простым пехотинцем! Меня такая ответственность просто расплющила бы, как видеокуб – таракана.
– Что такое «стопорные торпеды»? – спросил я у Вальдо.
– Забавная придумка, – хмыкнул тот. – У них кластерные боевые части. Каждая серия кластеров имеет свою начинку. В некоторых – графитовая пыль, в других –
ледяная, в третьих – какой‑то тяжелый инертный газ, кажется ксенон. Идея в том, что торпеды эти не рассчитаны на прямое попадание. Они взрываются впереди по курсу цели, создавая своего рода «карманную туманность» из всякого микроскопического мусора.
– Ну и зар‑раза! – хохотнул Свечников, который уже сообразил, к чему клонит Вальдо.
А я вот тупой. Я не понял.
– Ну и что?
– Да то, что противометеоритная защита легких кораблей не рассчитана на такие плотные по меркам вакуума облака! Они рискуют просто сгореть, как сгорают метеоры даже в верхних, разреженных слоях атмосферы! На тех бешеных скоростях, с которыми летают космические корабли, ни о каком энергичном маневрировании речи быть не может, верно? В лучшем случае – только о попытке отвернуть от ядра искусственной туманности в сочетании с экстренным торможением, во время которого уши выворачиваются на щеки, а ресницы превращаются в щетку из свинцовой проводлоки! И даже тогда ничего хорошего кровернам не светит. Параметры подрыва кластерных боевых частей задаются милитумами торпед, а это хитрые бестии, их не обманешь. Даже включив полный реверс тяги, кроверны влетят с разгону в нечто вроде головы небольшой кометы! И знаешь, что произойдет?
– Сгорят, наверное, – неуверенно предположил я.
– Именно «наверное», – ухмыльнулся Вальдо. – Я тоже не знаю – что конкретно. Если им сильно не повезет – сгорят. А могут просто получить множество пробоин. Пустят пузыри. Система жизнеобеспечения откажет. А тут уже и мы подлетим, стыковочные серверы включим…
«Первая инициирована… вторая инициирована… третья инициирована…» Итак, торпеды взорвались.
– Вы своего добились – кровернам сейчас больно, – неодобрительно заметил Хозяин Слов. – Но они еще живы. У вас еще есть возможность избежать смертей – своих и чужих. Передайте хип‑водительнице эти слова.
Скорость цели – 0,01 с. А расстояние – совсем уже плевое, всего‑то 6,5.
Мы уверенно настигали неприятеля.
Я покосился на Вальдо. На его лице отразилась ожесточенная борьба весьма противоречивых чувств. С одной стороны, он явно был захвачен погоней и боем. Не говоря уже о том, что, наверное, Вальдо был готов правую руку отдать, а может, и ногу в придачу, за то, чтобы захватить яхту и пообщаться с пленными кровернами, хотя бы и на языке жестов. С другой стороны, слова Шбаланке вернули Вальдо из Пространства обратно на борт корабля. Да и меня они заставили призадуматься, если честно.
В самом деле, если Воины Обновления мгновенно смогли учуять в неопознанном объекте яхту кровернов, то, может, они и другие корабли кровернов, как бы это сказать, «слышат»? Может, не врут боги Яшкина?
Вальдо наконец принял решение:
– Корветтен‑капитан! Сколько времени потребуется на сближение с яхтой и ее захват?
– Десять‑пятнадцать минут.
– Вы можете точно оценить ее размеры?
– Да. Мы получили телеметрические данные, переданные с борта стопорных торпед перед подрывом.
Объект имеет сто пятнадцать метров в поперечнике, предельную высоту – девятнадцать.
– То есть целиком он в док‑камеру «Юнгера» не поместится?
– Почему же? Если выбросить за борт оба планетарных катера и сложить переборки между боксами – поместится. Но я на это никогда не пойду: У нас нет специалистов, которые могли бы гарантировать полное выключение всех энергосистем трофейного корабля.
Останется риск, что мы имеем дело с миной замедленного действия.
– Таким образом, мы можем рассчитывать только на досмотр яхты, захват отдельных предметов и в самом лучшем случае – парочки вареных кровернов?
– Именно так.
– Тогда я повторяю свое пожелание: изменить курс, выйти на разгонный трек и немедленно убраться отсюда, даже не пытаясь сблизиться с поврежденным кораблем неприятеля.
Ответить Голдсмит не успела. Потому что снова по коридорам и боевым постам «Юнгера» разнеслись трели «Синей тревоги».
Трансляция оперативного планшета автоматически прекратилась. Секретность, всюду секретность, будь она неладна! В самом деле, а вдруг в Пространстве появилось что‑то эдакое! Чего зреть не положено даже таким непростым смертным, как Вальдо?
Вместо звезд, нас снова окружал обычный пластик под ясень. И нервное мерцание синих огней тревоги.
– Из растворения собрались два больших хипа кровернов, – сообщил Хоб‑Тох. – Они пришли помочь своему маленькому брату.
– Незрячие, глухие люди Хищного Тулана накликали беду, – грустно пробормотал Вок.
– Голдсмит, дайте трансляцию! – крикнул Вальдо.
Интерком не удостоил его ответом.
– Не только кроверны. Я слышу и посланцев небес тоже. Они пришли, чтобы увидеть, как погибнет хип людей Хищного Тулана, – сказал Шбаланке и вопросительно поглядел на Вока. Кажется, по его мнению, это в высшей степени информативное заявление содержало нечто важное.
Вопросительно поглядел на Вока и Хоб‑Тох. Вок едва заметно кивнул.
– Я хочу, чтобы нам вернули наши вещи, – сказал Хозяин Слов.
– Какие такие вещи? – В мыслях я уже составлял завещание.
Мою любимую музыкальную зубную щетку – Джонни, живую копию «Завтрака на траве» – Загу (хотя на фига ему живопись?), а дневник, который я вел в последнем классе школы, – маме, будет над чем порыдать. Эверту Вальдо и Тайше я не завещал ничего – им не пригодится. Было ясно: «два больших хипа кровернов» не оставят от нашего рейдера и воспоминания.
– Вещи – это сумки. С которыми прилетели сюда Тепеу, Шкик, Шканиль и Чи.
– В сумках Дым Легкой Смерти, да? Тогда оставьте мне пару затяжек!
– Глупый человек, – усмехнулся Вок. – Легкая смерть может прийти к искусному воину безо всякого дыма. Искусный воин попросит тело – и тело сделает. Но ты угадал: дым в наших сумках есть. И многое кроме дыма.
– Выдайте им все, что они просят, капрал. – Вальдо был сер с лица и очень нервничал. И то подумать: в любую секунду «Юнгер» может исчезнуть в светозарном смерче абсолютного распада, а нам даже не позволяют поглядеть своей смерти в глаза!
Дела шли так плохо, что я даже не стал проверять содержимое сумок. Если бы там лежали какие‑нибудь хитроумные отравленные иглы, Воины Обновления могли бы запросто всех нас прикончить.
Впрочем, о таких глупостях, как отравленные иглы, может думать только человек Хищного Тулана. А мудрые Воины Обновления думали совсем о другом. Как только сумки вернулись к законным владельцам, Хозяин Слови Хозяин Знания бесцеремонно выворотили их содержимое прямо на белоснежные ковры кают‑компании.
Вот что я успел заметить и узнать:
– два старых четырехмерных компаса центаврианского производства;
– много маленьких завязанных мешочков, размерами от шарика для пинг‑понга до грейпфрута;
– корешочки длинные тонкие и короткие толстые во множестве;
– начатую упаковку обезболивающих таблеток «Элизутал»;
– тонкие дощечки с картинками, похожими на те, которые мы видели в подземном храме;
– несколько мелких белых костей;
– семь магазинов для разного стрелкового оружия;
– тростниковые не то дудочки, не то пневматические ружьишки;
– не меньше восьми курительных трубок;
– деревянные ларцы – тоже не меньше восьми.
Больше я не успел опознать ничего, хотя там было до чертей подозрительных и просто‑таки пугающих предметов. Например, мокрое красное нечто, удивительно похожее на свежевырванное и притом живое сердце. Хотя как оно могло остаться свежим, а тем более живым, а?
Или вот пара каких‑то крючков и кусок металлической мелкоячеистой сетки. Психопатический дизайн этих предметов недвусмысленно указывал на то, что перед нами – плоды технологии кровернов. Зачем они варварам – эти крючочки и сеточки? Рыбу ловить?
Или, наконец, желтые яйцеобразные штуковины со сморщенной поверхностью. Я бы сказал – лимоны, если б только эти «лимоны» не… пищали!
Короче говоря, по всему было видно: отряд Обновления на славу подготовился к своей судьбоносной миссии.
Быстро‑быстро замелькали руки Шбаланке и Хоб‑Тоха. Через несколько мгновений все ненужные предметы собрались отдельной кучей в сторонке. Тепеу и Чи принялись без разбору рассовывать их по сумкам. Больше ничего я разглядеть не успел. Но и Шбаланке с Хоб‑Тохом не дали мне заскучать.
Первым делом Шбаланке проглотил тот алый комок, который в первое мгновение показался мне живым сердцем. После этого – как я почему‑то и ожидал – Шбаланке упал на спину. Он раскинул руки‑ноги и впал в транс. А может, притворился – не берусь судить.
Хоб‑Тох тем временем распотрошил два мешочка размером с апельсин. На ковре образовались две горки пудры – черной и красной. Хлоп‑хлоп – пудра взвилась в воздух, цвета частично перемешались. После чего сушеная отрыжка небес удивительно быстро осела на ковер, образовав не менее удивительный узор.
Вроде бы пятно как пятно. Но красные и черные нити, рукава и островки на ковре при определенной фантазии, особенно если расфокусировать зрение, можно было принять… можно было принять за стилизованное человеческое лицо!
Подозрительно напоминающее лицо Шбаланке, черт возьми.
Совпадение, ясное дело. Вся наша Жизнь – череда совпадений. То унылых, то жутких.
Теперь в ход пошла пудра из других мешочков. Хоб‑Тох ловко оконтурил «лицо» желтым кругом. Заключил круг в черный квадрат. В тех местах, где у «лица» угадывались глаза, разместил два черных камешка. А в змеистый «рот» – верхняя губа черная, нижняя красная – вложил плоский лопатообразный корешок нежно‑розового цвета.
Ага, вот и язык появился. Можно, значит, говорить.
«Небеса‑небеса, вас вызывает Отряд Обновления. Спасайте наши задницы! Как слышите? Прием…»
Шутки шутками, но мне было не до шуток. И даже если бы кайфующий Шбаланке в тот момент повторил эту чушь дословно, я бы не захихикал. Не прыснул в кулак. И даже не ухмыльнулся бы.
«Юнгер» трясся, как припадочный меоравиоль после плотного завтрака штурмовым пехотинцем. Где‑то за стеной потрескивали сервоприводы перезарядки торпедных аппаратов. Потом раздалось несколько глухих щелчков – не то мы дали торпедный залп, не то уже потихоньку посыпались переборки. Сила тяжести, которая с самого начала преследования тысячеклятой яхты, по моим субъективным ощущениям, болталась в районе полутора‑двух «же», неожиданно уменьшилась и вернулась к привычной норме.
Похоже, заработал МУГ‑конвертер.
Ой‑ой‑ой! Да это же значит, что маршевые двигатели, предназначенные для прокола Альбертовой сетки Пространства, гонят рейдер по прямому, как игла, разгонному треку. Ни о каком маневрировании теперь не может быть и речи! Мы сейчас – идеальная мишень!
Потому что даже с учетом запаздывания света и нелинейных эффектов мы полностью вычислимы. Принять правильное упреждение в таких условиях сможет даже престарелый кретин сенатор из Комиссии по Борьбе с Кариесом, если только на его наручных часах есть немодный нынче калькулятор. Один выстрел в расчетную точку Пространства – и нас больше нет.
Актуальное ускорение относительно Альбертовой сетки тем временем быстро завинчивается до десятков и даже сотен «же». Такие перегрузки превращают человека в громадный блин толщиной полтора‑два миллиметра. Да и несущие конструкции корабля должны «потечь» внутрь самих себя. Обитаемому модулю, например, с космической скоростью положено улететь в зону вакуум‑трансформаторов прямо сквозь иридиевые изоляционные плиты. Для того‑то и нужен МУГ‑конвертер, чтобы обмануть законы природы и преобразовать в районе корабля гравитационную компоненту мирового поля в световое излучение. «Выпарить массу», как говорят заправские волки Пространства.
О, со стороны это зрелище! Корабль, берущий разгон для прокола Альбертовой сетки, выглядит словно взбесившаяся звезда. Кванты, кварки и «парные фотоны» всех цветов и энергий хлещут мегаэргами. Нити «вакуумного газа» закручиваются спиральными протуберанцами. Корабль‑звезда подмигивает и мерцает. Меняет цвет от тускло‑красного до аквамаринового и лилового. Сжигает подвернувшиеся кометы вперемежку с метеорами и астероидами. Трещит борода Белого Космоса. На семантической изнанке Вселенной мамочка рожает обратно Мирового Змея.
«Все всадники Апокалипсиса в одной упряжке», – так говаривал по этому поводу мой папаша.
В кают‑компанию ворвался Вальдо. А я и не заметил, что он выходил.
– Черт, они были совершенно правы! Со‑вер‑шен‑но! Мы – глухие и слепые кретины! Со всеми своими радарами и детекторами масс, с радиоперехватом и фотометрией – да мы просто глухари, слепошарые кро‑ты, чер‑рви! У нас на хвосте – два линейных крейсера кровернов класса «Каравелла»! «Юнгер» выпустил все фантомы, какие были на борту, и только благодаря этому мы пока что живы. Но самая свежая новость! Внимание! Еще два неопознанных объекта – спереди по курсу, на острых носовых углах! Кто угадает, что это за объекты, – тому приз: золотой гроб и хрустальные тапочки!
– Эверт, сколько у нас времени?
– Секунды две. Шутка. До прокола сетки осталось… – Вальдо мгновенно переключился с истерики на холодную деловитость и скосил глаза на часы, – шесть минут пятнадцать секунд. Но уйти в подпространство мы не успеваем. По самым оптимистическим расчетам, нам осталось жить минуты три.
Воины Обновления на слова Вальдо не отреагировали. Может, просто не видели смысла захламлять последние мгновения жизни общением с дураками из Хищного Тулана. Они были полностью поглощены своим камланием, которое после рисования картинок и просыпания порошков свелось к негромкому мычанию в нос и попыхиванию табачком из трубок. Курили все, кроме отключившегося Шбаланке.
Что же они все‑таки делают? Перед нами сакральный обряд подготовки к переходу в Мир Смерти? Сходка парков, решивших втемную раскумариться напоследок? Или все‑таки нечто иное?
– Да, совсем забыл сказать. Оказывается, тут были и парусники. Они где‑то на полминуты показались в нашем поле зрения, а потом всем скопом провалились в подпространство.
– Твою ма… – С этими словами Вальдо опустился в кресло и застыл.
Что ему ответить, я не знал. Страха не было. В голове вращалась на холостом ходу одна и та же мысль: если бы Голдсмит сразу же прислушалась к словам Воинов Обновления, мы, в своем актуальном биологическом времени, уже пили бы кофе с видом на навигационные спутники Декстра Порты:
Уж не знаю, какие на то были соображения и куда выбегал Вальдо, но оперативный планшет вдруг включился вновь.
Из‑за дыма, который напустили Воины Обновления, картинка вышла сюрреалистическая: казалось, в Пространстве расцвели новые туманности, которые клубятся‑эволюционируют с жуткими сверхсветовыми скоростями. Из‑за этой квазикосмогонии я не сразу разобрался где, кто и что. Но потом въехал.
Наш разгонный трек проходил сравнительно недалеко от крупной планеты – кажется, пятой и последней в этой звездной системе. Несколько светло‑зеленых пятен на ее оливковой поверхности отчего‑то напомнили мне «лицо» из разноцветной пудры, вокруг которого сейчас галлюцинировали обдолбившиеся Воины Обновления. –
Не успел я отмахнуться от этой ассоциации как от крайне неуместной для того последнего гибельного мига, когда перед моим внутренним взором должна пронестись вся моя жизнь, как зловещее мерцание тактической разметки полностью завладело моим вниманием.
Вот они: наши расстрелыцики, наши могильщики.
Истерика Вальдо имела под собой более чем уважительные основания: это действительно были два свежих корабля кровернов. Компьютеры их уже опознали и разукрасили стереокартинку своей излюбленной ахинейной цифирью. Суперприз – золотой гроб и хрустальные тапочки – отходит телезрителю Эверту Вальдо на борт рейдера «Юнгер»!
Если даже мы включим полный реверс тяги, если даже МУГ‑конвертер спасет корабль от приливной волны отрицательного ускорения, инерция протащит нас еще очень и очень далеко. На этом пути пять, пятнадцать, двадцать пять торпед нам гарантированы.
А специфика нашей сверхскорости такова, что противокосмическая оборона «Юнгера» не сможет отбить массированную торпедную атаку. Потому что материал корабля уже дрожит на грани двух миров, уже стекает в безразмерность подпространства, этой глухой изнанки Вселенной…
Ни лазерные батареи, ни сверхскорострельные электромагнитные пушки в таких условиях работать не могут. Их, если угодно, в привычном смысле слова уже нет. Как, впрочем, и нас. Если же мы продолжим разгон, то получим все те же торпеды, но еще в два раза быстрее.
– Прекратите материться, капрал.
Голос принадлежал Свечникову. О его существовании я и вовсе успел позабыть.
Кто матерится‑то? Какой капрал? Я, что ли?!
– А в чем, собственно, дело? – окрысился я. – Вы хотите произнести подобающую случаю речь?
– Серж, давай помолчим, – миролюбиво предложил Свечников.
Разумно, конечно. Не хватало еще устроить мочилово посреди собственного погребального костра. Цифры. Клубы дыма.
Гудение и пришепетывания Воинов Обновления. Ползущие в Пространстве роковые отметки. Размеренная болтовня оперативного планшета.
У меня закружилась голова. Поплыл фокус зрения. От дыма ли, от работы ли МУГ‑конвертера начало ломить в висках. Я поднес к глазам показавшуюся невесомой ладонь. Сморгнул. Ладонь, кажется, чуть‑чуть просвечивала.
Что‑то легонько толкнуло меня в висок. Я повернул голову. Это был автоматический пистолет, который парил столь же свободно, как и мешки Воинов Обновления, как и пепельница в окружении кордебалета бычков.
Невесомость. Один из симптомов близости прокола Альбертовой сетки и ухода в подпространство. Но почему так быстро?
Я скосил глаза на часы. Э, да по расчетам Вальдо нас уже должны были грохнуть! Что происходит?
Согласно моему внутреннему чувству времени, куда‑то провалились три с половиной минуты.
Я вскочил и конечно же влетел головой в потолок. Вот теперь я испугался! Ладно – потерять сознание, а потом прийти в себя. Но я не зафиксировал, я вообще не заметил того момента, когда мое сознание выключилось. И когда включилось. А вот это уже страшно: полная потеря чувства личности и чувства действительности.
Может, нас уже прикончили? Может, по ту сторону жизни все‑таки что‑то есть?
Даже оперативные планшеты там есть, вот что. «Еще две плотные группы парусников. Оценка: пятьдесят– семьдесят в каждой», – сообщил планшет.
У меня отвалилась челюсть. И продолжала отваливаться дальше, потому что планшет тараторил без умолку. Теперь уже на два голоса – мужской и женский. Включился, значит, параллельный канал звуковой индикации – один голос не успевал озвучивать весь этот цирк.
«Три новые плотные группы парусников. Курсовые углы… азимут… скорость…»
«Контакт с целью‑четыре потерян…»
«Гравитационный фон неконтрастен. Селекция целей невозможна…»
Там, где я до этого видел наших расстрелыциков, сияли два громадных новоявленных шаровых скопления.
Из‑за разновсяческой тактической разметки разобраться в деталях было невозможно. Но общий смысл мало‑помалу прояснялся: в Пространстве происходила грандиозна сходка парусников.
Может быть – крупнейшая из когда‑либо зафиксированных с борта корабля Содружества.
И вот что удивительно: для своей вечерины парусники не нашли места лучше, чем на директрисе огня кровернианских крейсеров. Кровернам пришло время стрелять, да. Но вместо рейдера «Юнгер» они могли рассчитывать подстрелить только парочку субматериальных существ. И я не думаю, что их прельщала перспектива иметь дело с сотней‑другой жителей Пространства, каждый из которых сейчас пылал и искрился, как дредноут с включенным МУГ‑конвертером.
Парусники танцевали свое космическое танго. Дирижировал, похоже, Шбаланке…

Глава 13
ПОЛТОРА ЧАСА КИДНЕПИНГА

Информация – горючее операции.
Военные каламбуры. Сборник под общей редакцией контрадмирала Гремауна Кпот Гремауна

Ходят басни, что после актуализации корабля в Альбертовой сетке пространства пассажиров тошнит.
Некоторые уверяют, что у молодых появляются седины, а у старых возможны микроинфаркты. Один тип наркозависимого вида в космопорту Анагравы однажды жаловался, что у него после прыжка перстень сжался и врос прямо в палец.
Может, что‑то такое и случается иногда, но по моему личному опыту – чушь. Выход из подпространства – процедура безболезненная и безопасная.
Неприятности в другом: первые несколько минут после актуализации корабль находится в состоянии полной невесомости.
Если летишь комфортабельным пассажирским лайнером под присмотром блудливых стюардесс или если боевой корабль совершает степенный, плановый оперативный переход из одного сектора Пространства в другой – невесомость толком даже распробовать не удается. Для того и придуманы капсулы, в которые приличные люди обязательно залазят перед переходом, чтобы ни о какой невесомости не заботиться. И покидать капсулу следует только тогда, когда корабль при помощи двигателей и МУГ‑конвертера восстановит баланс искусственной тяжести и естественного ускорения в районе нормы.
А вот если корабль гонялся за неприятелем, а потом сам подставился своре вражеских крейсеров, если гробы были единственным родом капсул, о которых заходил разговор. Летай по кают‑компании и не обижайся, если кто‑то с непривычки залепит тебе сапогом в ухо.
Вторая неприятность – сугубо психологическая. Самый сложный объект, который находится на космическом корабле, – человеческий мозг. Когда инвариантный полевой кокон входит обратно в Альбертову сетку и корабль вместе со всем содержимым разворачивается в привычные трехмерные объекты, человеческий мозг воссоздается с крошечным запаздыванием. Но этого запаздывания хватает, чтобы сознание отследило свое собственное разворачивание.
Вот тут‑то как раз и проносится «вся жизнь». Или, точнее, самые бронебойные и душераздирающие ее фрагменты.
У разных людей это происходит по‑разному. Кто‑то орет, как новорожденный, которому перерезал пуповину неласковый доктор. Кто‑то взахлеб плачет – вспомнил, как его в трехлетнем возрасте папа ремнем по заднице обидел. У кого‑то радость: воскресла мимолетная влюбленность в соседку по парте и она, о чудо, кажется отвечает взаимностью, недаром же ручку просит и врет, что свою дома забыла…
Процент разводов с последующим новым браком у людей, часто летающих на кораблях межзвездного класса, выше, в несколько раз выше, чем у домоседов. Из‑за этого и возникли две Знаменитые басни, оптимистическая и пессимистическая. Дескать, подпространство – ура! – повышает потенцию. И – о ужас! – вызывает сумасшествие.
А я после прыжка всегда веселею. Уж такими, видать, счастливыми были мои младенчество и детство.
– Есть! Мой палец! Еще один! Моя ладонь! Рука! Нога! – Я был в экстазе.
Вопил я в левом верхнем углу кают‑компании, между заключенными в прозрачные эллипсоиды моделями «Юнгера» и флагмана Пятой эскадры крейсера‑носителя «Конквест». В угол мое новорожденное тело занесло после того, как меня брыкнул Кизи Кен Аман, переживающий актуализацию в припадке мрачного буйняка. «Куда ты дел деньги, сука! Куда ты дел деньги, сука!» Вот у него детство, наверное, не сложилось.
– Я знаю буквы! Меня зовут Сережа! Я люблю коньяк и мороженое!
Воины Обновления не оправдали моих ожиданий. Я уже успел привыкнуть к их собранности и спокойствию. К их психической стабильности. В глубине души я уже признал, что их мудрость и особые навыки во многих случаях позволяют добиться большего, чем наши сверхпродвинутые технологии в сочетании с самонадеянностью и наивностью. Но прыжок их доконал. А может, в том было виновато магическое действо в секторе Грина.
Все они – и мужчины, и женщины – издавали замогильные клокочущие звуки, кувыркались и складывались‑раскладывались, как химерические человекообразные креветки. Только Шбаланке в этой эпилепсии участия не принимал, а медленно дрейфовал под потолком в мою сторону, словно утопленник из Копей Даунинга. Похоже, его сознание по‑прежнему находилось в сильно измененном состоянии.
В меня врезался Вальдо. Я заключил его в дружеские объятия быстрее, чем успел обдумать эту идею как следует. Ведь капитану аналитической разведки подобное панибратство со стороны капрала может показаться оскорбительным! Да‑да!
– Мы их сделали! Эверт, у тебя вся рожа черная! Ты на черта похож!
Вальдо не обиделся. Ив свою очередь, сжал меня так, что захрустели мои бедные косточки. И тихо‑тихо сообщил мне на ушко:
– Серж, я в тебе не ошибся. Вот тебе намек: ты никогда не спасся бы с Глокка, если б с тобой не было девочки. Остальное – домыслишь. Ты не такой дурак, каким иногда пытаешься казаться.
Судя по неуместной трезвости мыслей, Вальдо принадлежал к редчайшей породе людей, у которых все комплексы были переработаны и интегрированы в цельную картину мира. Ха, а я и впрямь не такой дурак!
Тут, быстрее, чем я ожидал, возникла нормальная тяжесть. Мы с Вальдо грохнулись на пол, как влюбленная парочка – в койку. Не размыкая объятий. И, только оказавшись на полу и обретя относительную ясность сознания, я заметил, что на потолке… на потолке – та‑акое…
Прежде своей гладкостью и прозрачной голубизной потолок наводил на мысли о закрытом заведении для солдат, получивших психическую травму индекса F (Fatal) во время боевых действий в Пространстве. Теперь же на нем проявился кое‑какой дизайн в духе немодного в последнее десятилетие ретростиля «этно».
На потолке красовался тот самый ритуальный знак, который во время встречи с кровернами напоминал мне лицо Шбаланке. С немыслимой, запредельной внятностью.
Казалось, в какой‑то момент красная и белая пудра, камешки и корешок‑язык со скоростью активированной пули сорвались с ковра вверх и вплавились в несгораемый и, между прочим, тугоплавкий пластик потолка!
Вот так. Хорошо еще, ритуальный знак‑"лицо" не прошел через весь «Юнгер» насквозь.
В кают‑компании царил жутчайший бардак. Пепел из внушительных трубок Воинов Обновления после сеанса невесомости покрыл неряшливым налетом кресла диванчики и столы. Один из их мешков, видимо, был завязан неплотно, и теперь его неаппетитное, скользкое содержимое, похожее на рыбью чешую, лег под ноги в самых непривычных местах. Прикасаться к попискивающим лимонам и кровернским крючочкам мне было как‑то боязно.
Воины Обновления потихоньку приходили в себя, растирая поясницы и ушибленные колени, когда в компанию ворвалась Голдсмит. Свечников сразу же вскочил и вытянулся во фрунт:
– Взво‑од… Равняйсь! Смирно!
Мы повскакивали на ноги, хотя взвода было всего ничего. Гайдамака и наши боевые подруги отсутствовали. Они провели все время боя с кровернами в душевых кабинах, куда их милостиво отпустил Свечников сразу после возврата власти на «Юнгере» в наши руки.
У меня у самого все тело зудело и чесалось – последний раз я мылся, так сказать, вместе с Тайше Вассерфаль. Учитывая, что после этого мы мотались Грину, катались на динозаврах и тэ дэ, я вонял как стреторианский болотный скунс.
Ну ладно. Настоящий солдат, как говаривал в свое время душка Зигфрид, должен быть сильным, свирепым и потным кабаном. Хочешь быть чистеньким – устраивайся работать референтом к звезде трансвидения. Если пройдешь тест на тренированность анального сфинктера, конечно.
Голдсмит была насуплена и сердита. В первое мгновение мне даже показалось, что она жаждала геройской смерти в неравном бою, а нечаянное спасение сломало ей весь кайф.
– Сениора корветтен‑капитан! Отдельный взвод номер двести тридцать два приветствует командира корабля в зоне актуализации! Благодарим за приятный прыжок! – отчеканил Свечников стандартные формулы межзвездного этикета.
– Благодарим за приятный прыжок! – гаркнули все мы.
– Благодарю за приятный прыжок, корветтен‑капитан, – прижав ладонь к сердцу, поклонился Вальдо.
Так повелось еще со времен Раннего Освоения. Любой старший офицер, находящийся на борту, любое подразделение любой армии – не обязательно правительственной – после прыжка обязаны выразить благодарность командиру корабля за удачный прокол Альбертовой сетки и последующее возвращение из вселенского Ничто к новой жизни.
Голдсмит сдержанно кивнула и вошла. Брезгливо поглядывая себе под ноги, словно опасаясь вступить в чешую или раздавить какой‑нибудь из загадочных предметов, заполонивших ковер, она прошла к настенному шкафчику бара.
Команды «вольно» от нее пока что не последовало. Медленно поворачиваясь на каблуках вслед за капитаншей, мы, в соответствии с командой «смирно», по‑уставному пожирали ее глазами.
Отвлекшись на секунду от пожирания, я сделал пару отчаянных знаков Воку. Дескать, старик, ну что же ты, ну скажи «спасибо», ну что тебе стоит. Вок степенно повел бровями. Мол, понимаем, не варвары.
Голдсмит взяла стакан, плеснула себе рому и осушила его одним залихватским глотком. Налила еще и, смахнув с одного из ближайших столиков пепел, уселась на него, фривольно заложив ногу за ногу. Ноги у нее были сильные, мясистые, обтянутые черными «волосатыми» колготками, какие носят шлюхи вроде Лейлы. Ну да ей, капитанше, можно хоть «ню» расхаживать – никто и не пикнет…
– Ты вела себя неумно, хип‑водительница, – прокаркал Вок. – Но все равно Отряд Обновления благодарит тебя. Мы уважаем чужие обычаи, даже когда считаем их глупыми.
Голдсмит невозмутимо пригубила рому.
– Я семнадцать лет летаю на боевых кораблях Космофлота. Я горела на «Черном Принце» в пекле Ругеланской битвы. Во время «дела трапперов» я два года выслеживала базы браконьеров на фрегатах «Лейбниц» и «Чаттануга». Я стала третьим капитаном Космофлота, которому удалось самостоятельно уничтожить крейсер кровернов.
Голдсмит хлебнула еще и наконец отставила стаканчик в сторону.
– Вы не знаете, что такое «дело трапперов»? – осведомилась Голсдмит у Вока. – Не знаете, – ответила она сама себе. – Всякое отребье сбилось в банду, которая переоборудовала две гражданские яхты в корабли‑охотники. При случае они грабили небольшие пассажирские и транспортные корабли. Нападали на слабо защищенные колонии. Но главное – они вели незаконный отстрел парусников. Знающие люди, точнее нелюди, потому что мастера некоторых негуманоидных цивилизаций умеют делать из парусников удивительные вещи, за которые коллекционеры платят огромные деньги. Какие вещи – я вам не скажу. Когда мы выслеживали трапперов, я видела много, очень много этих межзвездных бродяг. Мы проходили мимо гнездовий парусников в кольцах планет‑гигантов и поясах астероидов. Однажды разведывательный катер с «Лейбница» попал под свертку молодого парусника, и мы потеряли двух пилотов вместе с машиной. Я не люблю этих тварей, холодных и глупых, как звезды. Я и сейчас не верю, что их можно считать живыми существами, хотя видела своими глазами, как они размножаются. Это ничего не доказывает, потому что айсберги тоже «рождаются» из ледников, а элементарные частицы – удваиваются.
Голдсмит поиграла стаканом, подбивая его легонько указательным и большим пальцами. Стакан заскользил по столешнице: вперед‑назад, туда‑сюда.
– Но я никогда раньше не слыхала, чтобы парусники садились на планету с атмосферой. Вчера я видела это своими глазами на Грине. Я никогда не встречала косяков из ста особей, которые вели себя разумно, точнее, целесообразно. Я по‑прежнему не верю, что они разумны. Но я не стану отрицать, что они управляемы. Пока я вела бой, из кают‑компании на ИНБП‑один велась встречная трансляция. Краем глаза я видела, что здесь творилось. И я вынуждена признать, что без вашей помощи, – Голдсмит указала пальцем на Вока, – «Юнгер» был бы уничтожен одиннадцать минут назад по нашему биологическому времени, конечно.
– Это мы знаем, – степенно кивнул Вок. – Не было нужды сообщать всем известное.
Но Голдсмит, видимо, уже привыкла к той манере, в которой Хозяин Намерений ведет разговоры с людьми из Хищного Тулана. Или пережила настолько сильный стресс, что перестала обращать внимание на подобные мелочи. Короче, она проглотила это хамство, не поведя бровью.
– Я пришла, чтобы сказать: я признаю, что сильно заблуждалась относительно вашей чумовой команды. Также я признаю вас в качестве полномочного посольства вашего народа. И готова серьезно рассмотреть все ваши соображения насчет того, как нам справиться с кровернами.
Голдсмит, увы, так и не поняла сути проблемы – это даже я сообразил. И Вок не замедлил указать ей на это:
– Мы не воюем с кровернами. Мы не собираемся с ними справляться. И не советуем делать это людям Хищного Тулана.
Повисла неловкая пауза.
И что бы они все делали без капрала Сержа ван Гримма, а? Может, пора мне в Нижнюю Палату баллотироваться?
– Сениор ворэнт! – выпалил я. – Разрешите обратиться к сениоре корветтен‑капитану!
– Разрешаю, капрал.
– Сениора корветтен‑капитан! Война с кровернами – это наше дело, дело Содружества. Народ Яшкина не враждует с кровернами. Единственное их желание – встретить Мастера Мыслей кровернов и поговорить с ним. Но, сениора корветтен‑капитан, я полагаю, что Содружество сможет извлечь большую оперативную и политическую выгоду, если поможет Воинам мОбновления.
Эверт Вальдо щелкнул пальцами. Его лицо выражало нечто среднее между согласием, досадой и одобрением.
– Именно это я и хотел сказать, Голдсмит. Слово в слово.
«Юнгер» болтался на дальнем рейде Декстра Порты, а это значило, что у меня снова солирующая партия. Под названием «Серж ищет Вукуб‑Цикин».
Я сидел перед видеофоном, напряженный и гладко выбритый. Вальдо даже настоял, чтобы я надел парадную форму – для солидности. Я знал, что в парадной форме похож на альфонса, находящегося в режиме поиска богатых старушек, но все‑таки послушался. В последнюю неделю я вообще стал послушный, как кибер‑мех. Уж больно все кругом крутые.
В глубине кают‑кампаний, вне фокуса камеры, расселись майянцы и наши лоботрясы. Всем было интересно – даром что их общество меня сильно смущало.
– Пехотный госпиталь?
– Да. Доброго времени суток.
– Взаимно. Я хочу справиться о состоянии здоровья ребенка, девочки.
– Кем она вам приходится?
– Племянницей моей сестры, – соврал я.
– Назовите ваше имя, должность, имя девочки и свой идентификационный номер. – Дежурный медбрат деловито скосил глаза на экран своего милитума.
Я отчеканил всю требуемую информацию. Озабоченно сопя, медбрат начал войну с интерфейсом милитума. Я и вся наша братия следили за манипуляциями информатора со смесью презрения и алчности на лицах. Презирали мы бюрократию, алкали – новостей.
Наконец информатор поднял на меня свои соловые глаза и ответил:
– Прошу прощения, сениор ван Гримм, но свободный доступ к информации, связанной с Севериной ван Гримм, запрещен.
– Это значит, что я даже не могу узнать, где она?
– Извините, конечно, – замялся медбрат. – Я понимаю, это вроде бы полная глупость, но…
– Скажите мне тогда, какой умник засекретил эту информацию? А заодно – как я могу оспорить это решение.
– Я… я… честное слово, не знаю, как вам помочь. Может, вам имело бы смысл обратиться к лейтенанту Валрусу? Только он сейчас вроде бы в отпуске… Тогда, может быть, к сержанту Абу‑Касиму? Впрочем, он, кажется, будет только завтра утром, он сейчас в рестора… то есть на совещании.
Все это очень и очень дурно пахло. У меня даже зародилось нехорошее подозрение, что о мыслительных сверхспособностях моей Северины уже пронюхали ответственные дяди и тети из оперативной разведки.
А ведь права была Аля Лаура, когда говорила мне, что не хочет присваивать девчонке UP‑индекс, отвечающий за ультрапсихосендитивность! Видать, пришлось, Але Лауре этот индекс все‑таки присвоить. Под давлением снова‑таки ответственных дяденек. И я решил сменить тактику!
– В таком случае мне нужна доктор Аля Лаура Оман.
– Доктор Оман на дежурстве, – развел руками информатор.
– Все равно, я настоятельно прошу соединить меня с ней.
– Но у меня нет такой возможности! – Медбрат отвел взгляд, из чего я сделал вывод, что он врет.
– Что значит «нет возможности»?!
– Дело в том, что доктор Оман в желтой палате.
Вы, конечно, не знаете, что такое желтая палата, а ведь…
– Не пудри мне мозги, приятель, – довольно резко перебил его я. – Бывал я в этой вашей желтой палате, и притом неоднократно. И знаю, что у доктора Омаи помимо книжек и цветочков на рабочем столе имеется терминал видеосвязи! А вот твои действия можно квалифицировать как саботаж и подать заявку в Особый отдел о твоем служебном несоответствии. Что за ерунда?! Я не только не могу узнать о состоянии здоровья моей девочки, но даже с лидер‑врачом связаться не могу?
Это был чистейший блеф. В ту ночь, когда мне единственный раз посчастливилось лицезреть спящую над загадочной книжкой Алю Лауру, мне и в голову не пришло присматриваться – есть там видеосвязь или нет.
Но, как бы там ни было, а сработало! Что значит вовремя перейти на «ты». Вот она – волшебная сила наезда! На месте Вальдо я бы диссертацию об этом написал.
Нажевав в экран с полмешка извинений, медбрат попищал своим милитумом. Не прошло и минуты, как я уже смотрел на нее. Или правильнее было бы сказать – на Нее?
– Аля Лаура Омаи?
– Да, это я, – близоруко щурясь в экран, отвечал мне предмет моего вожделения. – Извините, кто это?
– Это Серж! Серж ван Гримм.
Пауза.
– А‑а, – наконец‑то вспомнила Аля Лаура. – Вы тот парень, который спас IL‑RR‑67‑UP? Как же ее звали, подождите… Северина ван Гримм, правильно?
– Правильно. А потом мы с вами пили бульон в кафетерии.
– Что‑то припоминаю… да… конечно, я помню вас! – Аля Лаура приветливо улыбнулась и перебросила волосы с груди за спину.
В ее движениях было столько изящества и силы, что у меня сладко засосало под ложечкой. Мучительно хотелось остаться с ней наедине – хотя бы в рамках этого сеанса видеосвязи. Но две дюжины пар глаз, следящих за мной из темноты, не предоставляли мне даже такой возможности. Ничего не оставалось, кроме как забыть о личном и перейти к общественному. «Первым делом, первым делом самолеты», – помнится, мой дед по матери частенько напевал этот древний гимн российского Космофлота.
– Дорогая Аля Лаура, мне нужно знать, что случилось с ребенком.
– Извините, Серж, но я не вправе разглашать эту информацию. Мой профессиональный долг не позво ляет мне…
– Но вы же рассказывали мне о ней раньше! Что же случилось теперь? Неужто ей присвоили этот чертов индекс?
– Вы угадали, Серж, – кивнула Аля Лаура и сразу как‑то помрачнела. – Теперь жизнь у малышки будет нелегкой. Тем более, что она, по‑видимому, сирота. А как сирота с индексом UP, она переходит на особое попечение правительства. Именно вследствие этого статуса – «особое попечение» – я и не могу вам ничего рассказывать.
– Аля Лаура, но я же собирался усыновить ее! Я даже заявку подал на усыновление! – Насчет заявки, которую я уже подал, я, конечно, соврал, но в остальном не кривил душой. – Неужели вы даже не расскажете мне, жива ли девочка, которая находится сейчас в трех метрах от вас?
– Серж, к сожалению, она уже не находится в трех метрах от меня, – после некоторого раздумья ответила Аля Лаура.
– Значит, ее эвакуировали на одну из планет Метрополии? Я угадал?
– Если вы так настаиваете… – замялась Аля Лаура. – Видите ли, транспорт «Дайана» сейчас как разстоит под погрузкой. Шесть часов назад я лично со
провождала детей, подлежащих эвакуации, до отсека теплой гибернации.
– Значит, моя малютка в норме?
– Конечно! Думаю, на Атрее ей будет куда комфортней, чем здесь. Там хороший климат…
– Значит, ее эвакуируют на Атрею?
– Да, Серж… На Атрею. Вот я и выболтала вам все, что знала. Но это произошло как‑то помимо моей воли! – артистично всплеснула руками Аля Лаура. И лукаво улыбнулась.
Эта улыбка не оставляла у меня сомнений в том, что, если бы она НЕ хотела выболтать мне сведения о местонахождении Северины, я бы из нее и клещами их не вытащил.
– Спасибо вам, дорогая Аля Лаура. Если бы вы знали, как я волновался!
– Не нужно волноваться, уважаемый…
– Серж.
– Ну да, Серж. С вашей девочкой все будет нормально. Разве что пройдет на пару‑тройку тестов больше, чем другие дети…
– Будем надеяться… – Я смотрел на Алю Лауру какзавороженный.
Каждый ее жест рождал во мне ураган позитивных эмоций. Каждое ее слово – вдохновляло. Я был готов разговаривать с ней о чем угодно. Лишь бы иметь возможность видеть ее лицо часами, неделями, годами. А вот об Але Лауре вряд ли можно было бы сказать нечто подобное, Кажется, она не возражала окончить этот затянувшийся разговор. Впрочем…
– Знаете, Серж, – вдруг сказала Аля Лаура. – Я прошу прощения, но меня срочно вызывают к пациенту.
– Спасибо вам, Аля Лаура… Если бы не вы, я даже не знаю…
– Если снова будете на Дёкстра Порте – заходите. Мне очень одиноко здесь. Друзей ну совершенно нет… Попьем бульона, поболтаем…
Не успел я рассыпаться в любезностях и заверить Алю Лауру в том, что обязательно, совершенно непременно воспользуюсь ее несусветно приятным приглашением, не успел я сказать ей, что, будь моя воля, я бы, не теряя ни минуты, сел бы сейчас в катер и дернул прямо к ней, оставив этих чокнутых вариться в собственном соку… Не успел я сказать что бы то ни было душевное, как экран погас. Видать, доктор Аля Лаура нажала на кнопку «конец связи»…
«Вот так дела! – подумал я. – Неужели моя красавица поссорилась со своим усатым чудовищем в чине капитана?»
Впрочем, минуту спустя мои мозги занимали уже совсем другие, гораздо более прозаические мысли. В большинстве своем они были связаны с захватом транспорта «Дайяна». Ибо я был уверен: Вальдо, Вок и компания будут настаивать на том, чтоб обрести Вукуб‑Цикин любой ценой.
Если бы эвакуационный транспорт «Дайяна» пришел в Декстра Порту хотя бы на час раньше и, соответственно, раньше стартовал в направлении Атреи, наша карта была бы бита. Ибо перехватить вошедший в подпространство корабль нет никакой, ну совершенно никакой возможности. Пришлось бы тогда и нам самим лететь на Атрею. А Атрея, между прочим, не ближний свет.
Но главное даже не это. А то, что тогда рейдер дальней разведки «Юнгер» окончательно показал бы всему свету, что действует малозаконным, если не противозаконным образом. А так у нас еще оставались основания надеяться, что наши загадочные маневры на внешнем рейде Декстра Порты можно кое‑как затолкать в прокрустово ложе соответствующих уставов.
Тем временем Вальдо довольно убедительно доказал нам, что захватить Северину на «Дайяне» мы сможем и вполне легитимно. Поскольку корабли Космофлота по законам военного времени имеют полномочия останавливать и досматривать любые гражданские транспорты (к числу которых, к счастью, относилась и «Дайана»). Мы сдержанно кивали. Уж больно гладко все получалось на словах…
Стыковка с «Дайаной» прошла без сучка без задоринки, спасибо Мэрион Голдсмит. Переговоры с капитаном «Дайаны» – тоже. Ушлый Вальдо вывалил на капитана три короба убедительной державной чуши. Однако моя интуиция подсказывала мне, что на борту «Дайаны» нас ждет какая‑то пакость.
И точно. Пакость эта называлась капитаном Арагве.
До сих пор не могу понять – почему эта сволочь появлялась на моем жизненном пути с такой частотой? Чен сказал бы – карма. Но я‑то в карму не верю!
Капитан Арагве материализовался перед нами, членами липовой досмотровой партии, у самого входа в отделение теплой гибернации, в котором, по нашим расчетам, и должна была находиться малышка Северина.
– Сениор капитан, я намереваюсь досмотреть детский отсек, – начал Эверт Вальдо, элегантно проводя перед считывающим устройством входного интерфейса своей картой доступа капитана аналитической разведки.
Рожа Арагве, покосившегося на экран интерфейса, вытянулась и стала ужасно кислой. Однако двери в отсек не открылись, вопреки всем нашим – моим, Свечникова и Кизи Кен Амана – ожиданиям. Похоже, они были загодя заблокированы бдительным капитаном Арагве.
– Я считаю вашу карту доступа поддельной, – заявил он и сложил руки на груди.
– Это еще почему? – поинтересовался Вальдо.
– Потому что мне так удобнее считать!
Нечего сказать, довод Арагве был воистину убойным!
– Тогда мне придется связаться с капитаном корабля. Он откроет мне доступ в этот отсек вместо вас.
– Можете вызывать, вы ничего этим не добьетесь. Детский отсек находится под моим патронажем. Власть командира «Дайаны» на него не распространяется. Могу освежить в вашей памяти содержимое соответствующих разделов «Постановления об Особом отделе».
– Нет, благодарю вас, я знаю «Постановление» наизусть. Я один из его авторов.
– Не верю ни единому вашему слову.
– Ваше право. И все‑таки почему вы не допускаете досмотровую группу к месту исполнения ее прямых обязанностей? Это заставляет заподозрить в ваших действиях преступный умысел!
– Преступного умысла нет – напротив, я точно следую «Постановлению» и другим инструкциям. Но дело в том, что в составе вашей группы находится рядовой первого класса ван Гримм.
– С вашего позволения, не рядовой, а капрал, – вставил я, высоко задирая нос.
– Не важно, молодой человек. Если мне не изменяет память, совсем недавно я лично вел дело о вашей неблагонадежности… .
– Даже так? А я думал, мы с вами просто беседовали, – удивился я. – Но в итоге‑то дело закрыли, верно?!
– Верно. Закрыли за недостатком улик. Но это совершенно не отменяет моего личного недоверия к вам.
– Если все дело в капрале ван Гримме, то он может подождать нас здесь, – пожал плечами Вальдо, дипломат хренов.
– Нет. Дело не в капрале. А в том, что я не собираюсь пускать вас в этот отсек ни при каких обстоятельствах.
Логики в словах капитана Арагве почти не наблюдалось. Впрочем, замутненность содержимого мозгов Арагве я заметил еще тогда – на Декстра Порте. В каких дурках, интересно, вербуют наших особистов?
Судя по растерянной мине Вальдо, он думал приблизительно о том же. Кизи Кен Аман с отсутствующи видом отошел в сторону и начал пялиться в аквариум, где куролесили ручные осьминоги радужных расцветок. Типа это все его не касается.
В общем, время шло, а мы препирались у самой цели– с особистом‑параноиком!
Вальдо глубоко вздохнул – я так понял, он решился на следующий виток переговоров.
– В таком случае я буду вынужден арестовать вас, капитан Арагве, – сказал Вальдо. – Уверяю вас, у меня есть полномочия это сделать. Прошу вас сдать табельное оружие. И разблокировать вход в систему.
Вот это да! Меня вмиг покинули и тоска и скука. В кои‑то веки присутствуешь при аресте особиста капитаном аналитической разведки!
Но Арагве сообщение Вальдо не проняло нисколеч‑ки. Вместо того чтобы сложить оружие, он выхватил свой двухцелевой пистолет и… упер ствол прямо в лоб Вальдо.
К чести Эверта, он даже бровью не повел. Разве что капли пота у него на лбу выступили – типа физиологию не обманешь.
– Значит, вы оказываете сопротивление аресту? – спросил он.
– Да. Ибо за этот отсек я отвечаю головой. Я знаю, зачем вы явились. Я знаю – вам нужна эта девочка.
Если вы заберете ее, со мной произойдет нечто худшее, чем какой‑то там арест. Как вы понимаете, у меня свое начальство. Очень требовательное и очень, очень могущественное. Поэтому сейчас я начну считать до трех.
Если на счет «три» вы не покинете это помещение, я открою огонь…
– Не слишком ли это круто, а, капитан? – не удержался я.
В качестве ответа бойкий Арагве перевел ствол пистолета с Вальдр на меня.
– А на твоем месте, предатель, кровернский наемник, я бы вообще помолчал. И задрал бы руки к потолку, гнида…
– Молчу, молчу, – согласился я и выполнил требование.
– Р‑раз, – сказал капитан Арагве. Лицо его побагровело от ярости.
Мы с Вальдо переглянулись. Ситуация была патовой. Переговоры провалились, дело дошло до оружия… «Что‑то неладно в Датском королевстве», – как сказал по сходному поводу английский классик.
– Два!
Вальдо медленно зашагал к выходу из отсека. Я, несолоно хлебавши, двинулся за ним.
Как это все‑таки паскудно – быть побежденным! А все, между прочим, из‑за нашей самонадеянности! Если бы мы не были такими самовлюбленными козлами и предположили, что Севериной может серьезно интересоваться кто‑то помимо нас, мы бы так не прокололись! Мы бы, по крайней мере, держали оружие наготове, а не в кобуре…
– Тр… А‑а‑а‑а! – Капитан Арагве не успел окончить свою считалочку.
Его лицо исказилось гримасой нечеловеческой боли. Он нелепо взмахнул руками, выронил свой двухцелевик, захрипел и рухнул на пол, взбрыкнув напоследок обутыми в тяжелые ботинки ногами…
Мы с Вальдо обернулись.
Кизи Кен Аман по‑прежнему стоял возле аквариума с осьминожками. Только теперь он был повернут к нему спиной. В руках у него был обыкновенный парализатор – в точности такой, каким некогда угрожала мне Лейла.
Ни улыбки, ни торжества в глазах. Ничто в облике центаврианца не указывало на то, что он увлечен происходящим. Вообще, специфические это люди – представители расы Ц. Как Кизи, например, устроил все так, что не только капитан Арагве, но и мы с Вальдо и Свечниковым начисто забыли о его существовании? Эспер он, что ли? Впрочем, у них на Центавре, по слухам, в средней школе даже предмет такой лженаучный есть: «Основы телепатии и прикладной психокинетики».
Вальдо резко метнулся к считывающему устройству и сделал мне знак рукой вроде «Отставить тормозить!». И впрямь нужно было спешить. На то, чтобы разблокировать двери в отсек, найти Северину и убраться с «Дайаны» восвояси, у нас было двадцать минут. Потому что именно на такой срок выводит из строя особо отрывных представителей расы Т парализатор дамской модели.
* * *
В кают‑компании находились четверо: я, Вок, Шба‑ланке и Вальдо.
Была глубокая ночь. Вверенный нам со Свечниковым взвод спал. Спали космофлотские, за исключением, конечно, вахтенных офицеров. Под охраной нашей медички Беаты Даль спала с соской во рту Северина, ставшая за то время, что я ее не видел, еще более трогательным, улыбчивым существом. Она даже узнала меня, честное слово!
После всего, что произошло днем, у меня самого слипались глаза. Не помогали ни кофеиновые инъекции, ни женьшеневый пластырь, ни сигареты – за последние сутки я высмолил две пачки. А вот двужильный Вальдо был свежим и разговорчивым. Он курил сигары и чирикал, как киберщегол на свежих аккумуляторах. Воины Обновления тоже выглядели собранными и отдохнувшими. Короче говоря, я находился в обществе сверхчеловеков.
– Мы доставили вам то, что вы требовали, – девочку, – говорил Вальдо, раскуривая очередное бревно, набитое первосортным колониальным табаком. – Мы проявили полное доверие к вам, Воинам Обновления. Пока что это доверие я могу назвать вполне оправданным. Помнится, уважаемый Вок говорил мне, что знает, где будет Мастер Мысли кровернов в следующий раз. Теперь мне хотелось бы услышать, где именно.
– Сложно сказать, – после некоторых раздумий сообщил Вок. – Но сказать можно.
– Что это значит?
– Это значит – нужно посчитать. Из счета родится точность.
– Разве вы еще не посчитали? – подозрительно прищурился Вальдо.
– Еще нет, – сообщил Шбаланке. – Времени не было.
«Вот так да… – подумал я. – Хороша анаша… Мы чуть ли не на абордаж взяли транспортник „Дайана“. Совершили массу служебных проступков, нарываемся всем „Юнгером“ на неприятности. Мы, в конце концов, рискуем всем ради полубредовой идеи. А у Воинов Обновления не было времени посчитать, куда мы направляемся!»
Но я благоразумно промолчал. Наверное, просто не было сил снова лезть в бутылку.
– Есть трудность, – сказал Вок. – Для расчетов нам не хватает важного знания. Если вы дадите его нам, мы посчитаем быстро. Потому что у нас есть си‑сте‑ма.
– Хорошо, – откликнулся Вальдо. – Какого рода дополнительная информация вам требуется?
– Скажите нам, какие еще земли чистили кровернь после Глокка.
– Гм… Вот это вопрос! – задумался Вальдо. – По моим данным, следующей планетой была Королла. Возле Гаммы Лисички. И Освальдхоф, в шаровом скоплении GY‑3568.
– А потом?
– Это пока все. Даже кроверны не в состоянии поддерживать более высокие оперативные темпы.
– А что там, на Освальдхофе, делали люди Хищного Тулана? – поинтересовался Шбаланке. – Я хочу знать, какой у них там был интерес?
– Не понимаю, какое это имеет отношение к обсуждаемой теме, – а плохо скрываемым раздражением бросил Вальдо.
– Имеет. Говори, – припечатал Вок.
– Хорошо. Освальдхоф – главный центр выработки гелия и других инертных газов. Также на трех его естественных спутниках – восхитительные, уникальные условия для добычи редкоземельных металлов открытым способом. Достаточно?
– Нет. Ты не рассказал еще, что портят люди Хищного Тулана, когда добывают свои газы.
– Насколько я знаю, наибольший урон аналогичные производства наносят атмосфере планеты. Это связано с…
– Достаточно. Нам все ясно, – заключил Вок. – Атмосфере – это значит воздуху.
– «Атмосфере – это значит воздуху», – с ядовитой улыбкой повторил Вальдо. – Ничего не скажешь, глубокая мысль.
– Смешного не увидел. – Это был Шбаланке. – Воздух – это четвертый элемент. Предыдущей планетой была Королла. Там портили воду. Убили всю воду, потому что выращивали очень много растений. Правильно?
– Ну… это очень грубо… однако допустим, – кивнул Вальдо. – И что с того?
– Подожди. Еще раньше был Глокк. Там добывали тяжелые камни недр. Как это у вас?.. Оран, и‑ри‑дий. Верно? .
– Уран, – поправил Вальдо. – И не только. Еще палладий, молибден, хром… Да чтобы все перечислить, нужно до утра рассказывать. Но если ставить вопрос
таким вот примитивным образом, то…
– Не примитивный образ. Нормальный, – перебил его Вок. – А теперь слушайте внимательно. Вы помогли закрыть нашу систему. Теперь все стало прозрачным.
Глокк – элемент «земля». Королла – элемент «вода».
Освальдхоф – элемент «воздух». Следующая планета будет иметь элемент «огонь». Такая наша система.
– Маловато прецедентов для системы, – недоверчиво покачал головой Вальдо. Чувствовалось – он не очень‑то проникся выкладками Воинов Обновления.
– Если тебе недостает – будет еще. Планета, которую вы называете Большой Арйман, – это элемент «земля». Я был на этой планете. Вы изрыли ее, как кроты. А когда начались песчаные бури, просто убежали, бросили города. После Аримана был Эсквемелин. Это элемент «вода».
– Серж, это правда? – переспросил, повернувшись ко мне, Вальдо. – Я не успел ознакомиться с информацией.
– Э‑э‑м‑м‑м… правда, Эверт, – откликнулся я эдак через минуту, когда до меня наконец доперло, что это ко мне обращаются. – Девяносто процентов поверхности Эсквемелина занято водой. Океаны очень мелкие, шельф очень богатый… Наша Тазодобыча умудрилась засрать все это менее чем за семьдесят лет. Когда туда попал я, катастрофа перебросилась уже и на те десять процентов суши, которые…
– Ясно, Серж. Спасибо. Продолжай, Вок.
– Серж‑ачи подтвердил правильно. Эсквемелин – это элемент «вода». Дальше была Зетта. Это – «воздух». Взрыв, который случился там из‑за неразумия людей Хищного Тулана, сжег всю атмосферу… А потом – Ханако‑4. Там вы разбудили все вулканы и убили все леса. Зачем?
– Не время вдаваться в подробности, – потупился Вальдо. – Тем более, что главную мысль я уже понял. Кроверны климатизируют, или, как вы говорите, «лечат» планеты, сообразуясь с последовательностью «земля‑вода‑воздух‑огонь». В зависимости от того, к какой стихии с их точки зрения имеет непосредственное отношение катастрофа на той или иной планете. Так?
– Хорошо думаешь. Правильно, – кивнул Вок. – Такая наша система. До того как кроверны перешли на ваши земли, они делали так же.
– Но скажите, как мы вычислим, где эта самая планета, которая соответствует стихии «огонь»?
– Теперь, когда мы слышали про Освальдхоф, легко вычислить, – сказал Шбаланке. – Следующей будет та, откуда улетают парусники. Я хорошо знаю парусников. Я друг парусников. Я знаю, сейчас они улетают из систем… – Шбаланке на некоторое время погрузился в общение со своим милитумом, – OR‑654 и VI‑245. В одной из них и находится та планета, которая «огонь».
– А почему парусники улетают из этих систем?
– Разные причины. Обычно они чувствуют: там будут много убивать. Парусники не любят, когда много убивают. Им неприятные лучи жгут тело.
– Ты хочешь сказать, Шбаланке, что, когда кроверны готовят экспансию на планету, парусники первыми замечают это и дают деру? Как крысы с тонущего корабля?
– Про крыс не знаем. А про парусников – так. Мы видим: ты тоже человек знания, великан Эверт. И мы хотим узнать от тебя, в какой из этих двух систем располагается планета «огонь».
– Не знаю, как насчет «человека знания», – улыбнулся Вальдо, кажется, он был польщен. – Но как капитан аналитической разведки я могу сказать, что на месте экологически озабоченных кровернов я выбрал бы планету Виндхайм из системы OR‑654, колонизированную центаврианцами около ста лет назад. В системе VI‑245 имеется одна колонизированная планета, но там лишь несколько самоуправляющихся аграрных зон. А вот на Виндхайме делают МУГ‑конвертеры. Знают ли мудрые Шбаланке и Вок, что такое МУГ‑конвертеры?
– Не знаем. Но чувствуем – плохая, вредная вещь, – пробурчал Вок.

Глава 14
ВЕРХОМ НА КОМЕТЕ

Но есть иной язык – язык железных птиц, Наречье танков, говор пулеметов…
Н.А. Заболоцкий

Плана у нас не было. А когда плана нет – действуют стандартно. То есть так, как рекомендовано уставом для соответствующей ситуации.
Ситуация ожидалась примерно такая же, как на Глокке.
Прыжок к Виндхайму был рассчитан таким образом, чтобы «Юнгер» актуализовался на границе звездной системы Рубрука, за орбитой последней, седьмой планеты по имени… ну конечно же Рубрук‑7!
Кому было не лень выдумывать персональное имя для промороженной насквозь каменной глыбы размером с Меркурий? От которой проку еще меньше, чем от раскаленного соседа нашего Солнца.
Актуализация, в полном соответствии с расчетами, произошла в том же секторе орбиты, где должен был находиться Рубрук‑7 в этом сезоне своего сорокатрехлетнего «года». Как и фрегат «Корморан» во время рекогносцировки в районе Глокка, «Юнгер» собирался использовать эту планету в качестве щита от средств наблюдения кровернов. Это, конечно, не гарантировало нашу невидимость, а тем более неуязвимость, и все‑таки минимизировало вероятность быть уничтоженными в первые же минуты пребывания в системе Рубрука.
Тяготы этого прыжка мы с полным комфортом перетерпели в капсулах. Потом, как обычно, собрались в кают‑компании, куда Голдсмит уже без всяких препирательств дала трансляцию оперативного планшета.
Виндхайм – четвертая по счету от Рубрука планета системы – находился от нас черт знает где. Для того чтобы заглянуть за нашу планету‑щит и провести все необходимые наблюдения, беспилотным зондам требовалось девять часов.
Поначалу мы, затаив дыхание, пялились на оперативный планшет, глядя, как ползут наши зонды над черными равнинами Рубрука‑7. Но обстановка в Пространстве была потрясающе унылой. Ни кораблей кровернов, ни каких‑либо вообще техногенных объектов не наблюдалось.
Итак, мы прибыли туда, где, по уверениям Воинов Обновления и Эверта Вальдо, должна была проводиться очередная десантная операция кровернов и где следовало искать встречи с пресловутым Мастером Мыслей. Но поскольку мы трусливо выбрали себе самый тихий уголок звездной системы, нам требовалось запастись терпением, чтобы все как следует разнюхать.
Даже если сейчас в районе Виндхайма творится настоящее светопреставление, мы узнаем об этом только следующим стандартным утром.
Воины Обновления попыхивали своими трубками и делали вид, что происходящее их совершенно не касается.
– Не ответит ли почтенный Хоб‑Тох на мой, возможно, не вполне своевременный вопрос… – начал Вальдо.
– Не ответит, – отрезал Хоб‑Тох.
Если Воины Обновления и почуяли кровернов, делиться своими соображениями о происходящем в системе Рубрука они не спешили. Вок, неодобрительно покосившись на своего неучтивого брата по оружию, тихонько сказал Вальдо:
– Если появится угроза – мы вас предупредим. Угрозы для хипа пока что нет. Пусть хип‑водительница увидит все сама, при помощи своих летающих глаз. К тому времени и мы будем знать больше.
В общем, как я понял, кроверны в системе Рубрука имелись. Но сказать твердое «да» Воины Обновления не спешили.
В самом деле, конкретные маневры «Юнгера» все равно зависели от точной информации в азимутах, дистанциях и курсовых углах, которую могли дать только зонды.
Мы с Тайшей многозначительно переглянулись и тихонько выскользнули из кают‑компании.
* * *
Сигналы тревоги застали нас с Тайшей за сладостным занятием, до которого со временем доходит у большинства любовников расы Т. Мы с наслаждением курили, малоосмысленно глядя в потолок каюты.
Тайша вскочила первой.
– А, ч‑ч‑черт, – зашипела она, напоровшись своим нехрупким плечом на мою сигарету.
Уголек свалился мне прямо на грудь.
– Ч‑ч‑черт! – подхватил я, неловко скатываясь с кровати.
Тайша тоже потеряла равновесие, и в итоге мы с ней оказались на полу. Она шлепнулась на меня сверху, и я обнаружил ее великолепные груди прямо у себя на ключицах.
Мы поцеловались.
Сигналы тревоги не утихали.
– Представляешь, если это – смерть? – спросил я, почему‑то широко улыбаясь.
– Представляю, – серьезно ответила она. – У меня такое чувство, что Рубрук – это последнее солнце, которое я увижу в своей жизни.
– Да брось ты, – сердито сказал я. – У меня такие чувства каждый раз! Я на Глокке себя раз пять мысленно хоронил. Между прочим – с большими почестями, с оркестром даже.
– Замолчи. – Она поцеловала меня так замечательно, что я сразу же заткнулся…
Все время, пока трещала и улюлюкала тревога, мы с Тайшей провели на полу. Должен сказать, что это был самый экстремальный секс в моей жизни. Ведь и вправду каждый наш вздох мог стать последним. И только когда Тайша, удовлетворенно зевнув, сообщила, что она не хочет опоздать на последний спасательный катер, мы отпустили друг друга.
В кают‑компании шло удивительно оживленное общение. Планшет был включен, а потому казалось, что между собой общаются звезды и туманности. Что меня сразу успокоило: планшет помалкивал, а тактическая разметка не содержала ничего интересного, кроме одного маркера уничтоженной цели и шести зондов, болтающихся в районе терминатора Рубрука‑7.
– …Но Вок сам сказал, что, если будет опасность – он предупредит! – обиженно воскликнул Вальдо.
Ему вторил Свечников:
– В самом деле, ну нельзя же так! Сказали бы сразу, что в системе есть кроверны!..
– Мы не можем слышать то, что не дышит. Я не мог знать, что неживой хип кровернов затаился внизу. И Хозяин Знания не мог. И Хозяин Слов не мог. Никто не услышит мертвое.
Одновременно Шбаланке по‑своему резонно отвечал Свечникову:
– В том не было бы проку. Наше предупреждение ничего не могло изменить. Не прибавило бы зрячести вашему хипу, не подарило мыслей вашим хип‑водителям. Ты сам это понимаешь.
Несмотря на то что Воины Обновления были, как всегда, спокойны, в их голосах звучали растерянность и недоумение.
«Вот теперь вы видите, что и ваши таланты не безграничны, дорогие Воины Охренения, – злорадно подумал я. – А то пускали тут пыль в глаза… Хозяева Хищного Тулана тупые и глупые, жадные и злые… Одни скаты, вашу мать, хорошие!»
– Скажите, сениор ворэнт, что тут стряслось? – поинтересовалась Тайша у Свечникова.
– Лучше вы мне скажите, почему не явились сразу по сигналу тревоги, рядовая первого класса Вассерфаль!
– Разве это что‑то изменило бы, сениор ворэнт? – ответил я за Тайшу. – Или с сегодняшнего утра наш взвод введен в штаты экипажа «Юнгера»?
– Отставить, ворэнт, – поддержал меня Вальдо. – Мало того что разницы никакой, так еще и уставу действия ван Гримма и Вассерфаль не противоречат.
– По‑моему, ворэнт кое‑кого к кое‑кому ревнует, – проницательно заметила Беата Даль. Тихонько так, вполголоса. И чтобы не задерживать всеобщего внимания на этой неожиданной, неуместной и щепетильной теме, сразу же продолжила, погромче: – Нас атаковали с поверхности Рубрука‑7 торпедами.
– Ничего себе! – Я повалился на диванчик рядом с Вальдо, по‑джентльменски рассчитав, чтобы местечко рядом со мной, побольше да получше, досталось Тайше. – Кто, кроверны?
– Да, – ответил Вальдо. – Автоматический модуль противокосмической обороны. Он дал четырехторпедный залп. Батареи «Юнгера» сработали отлично, все торпеды были сбиты почти сразу после старта. А потом мы сожгли мерзавца. Но самое любопытное другое. Из‑за того, что на борту модуля не было ни одного кроверна, его не смогли «услышать» наши мудрые спутники из Травоядного Тулана.
Кое‑кто из наших прыснул. Я из дипломатических соображений сжевал улыбку.
– А почему «Юнгер» сразу не засек этот треклятый модуль?
– А вот это нам сейчас расскажет сениора корветтен‑капитан, – официальным тоном сказал Вальдо. –
Вы меня слышите, Голдсмит?
– Слышу. И вижу, – отозвалась наша черная богиня покорения Пространства. – По данным торпед, которыми был нанесен контрудар, модуль ПКО находился на дне метанового озера. На планете полно метана. Есть водоемы насквозь промерзшие, есть – покрытые ледяной коркой толщиной от двух до нескольких десятков метров. Этот модуль прятался под многометровым панцирем льда. Наружу он вывел только пассивные средства наблюдения – слишком малозаметные, чтобы их можно было засечь с такого расстояния. Учитывая, что магнитный фон Рубрука‑7 неконтрастен, обнаружить модуль ПКО мы просто не смогли.
– Нет ли на планете других подобных сюрпризов?
– Пока что не обнаружено, – уклончиво ответила Голдсмит. – В любом случае, ночную сторону Рубрука‑7 больше нельзя считать надежным убежищем. Более того, у нас нет гарантий, что модуль ПКО не связался перед гибелью с главными силами кровернов.
Кстати, они уже обнаружены нашими зондами. И если только этот модуль или другие замаскированные на Рубруке‑7 станции слежения действительно сообщили кровернам о нашем появлении, можно ждать гостей в любую минуту.
Вот так‑то! Не ошиблись, значит, Воины Обновления в своих расчетах‑прорицаниях! Все‑таки Виндхайм.
Подтвердили эту мысль и Воины Обновления.
– Очень хорошо. Я услышал Мастера Мыслей, – широко улыбнулся Шбаланке. – Его хип только что возник из растворения!
– Боги не лгут, – удовлетворенно кивнул Хоб‑Тох.
Не очень‑то меня обрадовала божественная правдивость.
До последней минуты оставалась надежда, что удастся спустить это щепетильное дело на тормозах. Проскочить. Проехать. Ну там, полетать туда‑сюда по Галактике в приятной компании Тайши, Вальдо и Воинов Обновления, послушать байки о кровернах и поучительные истории сениоры Голдсмит.
Полетать‑полетать – и возвратить наших друзей на Яшкин. А самим вооружиться их знаниями и всыпать кровернам по первое число.
Как? Да понятия не имею. Научиться, например, говорить с парусниками. И натравить их на кровернов. Или придумать супердетектор Мастера Мыслей, застать его врасплох на какой‑нибудь яхте и навалиться целым флотом, чтобы другим Мастерам неповадно было.
Именно таким хищным бредом я успокаивал себя в районе Декстра Порты. А теперь оказалось, что шастать по Галактике незачем. Потому что Мастер Мыслей – совсем рядом; по космическим меркам – в соседней комнате. Но чтобы попасть в эту комнату, Храбрый Портняжка должен сразиться с целой бандой свирепых людоедов.
– Я полагаю, нужно выйти на гиперсвязь с Декстра Портой, – сказала Голдсмит.
– Сениора корветтен‑капитан, нам требуется срочнс повторяю, предельно срочно скорректировать наши планы. Я запрещаю вам выходить на гиперсвязь под угроз блиц‑трибунала. Я запрещаю вам уходить от Рубрука‑7, до того момента, пока зонды не соберут полную инфорицию о противнике. И я принимаю оперативное командование кораблем на себя.
Это сказал Эверт Вальдо.
Подобный тон не допускает возражений. Подобный тон означает, что у его обладателя полный рукав козырей. Секретных пакетов и кодов доступа. Мандат Генштаба и предписаний Верховного Командования!
Так изъясняются адмиралы, члены Действительного Правительства и Консулы Содружества.
* * *
Сегодня «Юнгер» празднует свой трехлетний юбилей. По меркам боевого корабля – это молодость, paсцвет сил и потенции. И в этом смысле мы с "Юнгерои ровесники.
Текущее рейдерство «Юнгера» – не самое затяжное, но самое тяжелое. Это откровение я услышал от флаинг‑офицера Бышковица. Впрочем, и без него было ясно, что рейдер устал. Дальность и частота прыжков втрое превысили стандартный оперативный режим. Запасы конвертируемых веществ – главного горючего межзвездного корабля – подходили к концу. А самым мрачным было то, что гвоздь программы по‑прежнему ожидал нас впереди. Торчал из стула где‑то посреди Виндхайма, если уж разводить литературщину.
Цель приближалась. Но не так быстро, как нам, измотанным вынужденным бездельем, того хотелось
Если бы мне кто‑то сказал, что корабль Содружества безнаказанно провел семь суток в планетной системе, оккупированной кровернами, я бы двинул в рожу брехуну, честное слово. Вторжение кровернов – это смешанные с радиоактивным пеплом батальоны, вычеркнутые из боевых списков эскадры, выжженные климо‑клазмами колонии… С такими вещами не шутят.
Рейдер «Юнгер» находился в системе Рубрука уже сто семидесятый стандартный час. Если не считать обстрела с замаскированного модуля ПКО, нас пока что и пальцем не тронули.
Решение было найдено. Мы стали невидимками.
Система Рубрука среди бывалых космофлотчиков известна как «кометный суп». В ней одна звезда, семь планет, два пояса уникальных железных астероидов и – слабонервным усесться поудобней! – свыше одиннадцати тысяч комет.
Кометы, как и положено кометам, в основном состоят из замерзшей воды, углекислого газа и метана. Иногда имеют мелкодробные каменные ядра. Они мотаются по эллиптическим орбитам вокруг центральной звезды, то бишь Рубрука, и довольно часто по космическим масштабам сталкиваются с планетами и друг с другом.
Благодаря всезнающему астрогатуму «Юнгера», который обсчитывает в реальном масштабе времени все крупные и мелкие небесные тела исследованной части Пространства, Годдсмит удалось быстро подыскать подходящую комету. Это было внушительных размеров небесное создание с коротким, но пушистым хвостом. Хвост, правда, с каждым часом становился все длиннее и разгорался все ярче. Склонные к поэтизации непоэтизируемого, офицеры «Юнгера» с легкой руки Иштвана Радуля окрестили комету Лорелея.
Комета обращалась вокруг местного светила под углом всего лишь полтора градуса к плоскости орбиты Виндхайма и ближайшего, внутреннего пояса астероидов. Сейчас Лорелея стремительно неслась «снаружи» орбиты Виндхайма «внутрь», поближе к Рубруку, отчего, собственно, ее хвост и удлинялся‑пушился. В свою очередь, Виндхайм несся из своего «лета» в свою «зиму», навстречу комете. Благодаря этому удачному обстоятельству скорости убегания кометы и Виндхайма суммировались. Сближение космических тел происходило с более чем пристойной скоростью девять миллионов километров в стандартный день.
Когда мы совершили прыжок от Рубрука‑7 к Лорелее, комету и Виндхайм разделяло солидное расстояние, примерно равное дистанции от Земли до Марса в период противостояния. При этом точка актуализации рейдера вновь была подобрана с таким расчетом, что бы целый рой комет прикрыл «Юнгер» от наблюдения с Виндхайма.
Ясно, все равно оставался риск, что нас обнаружат с борта одного из кораблей кровернов, которые патрулировали сферическую зону безопасности вокруг захваченной колонии. И все‑таки маневр Голдсмит удался. Бывалая сукина дочь, что там говорить!
Из‑за обилия комет и астероидов система Рубрукат напоминала огромный архипелаг, в котором один верткий‑кораблик с умелым экипажем может прятаться от целого флота. Но благодаря тому, что все острова местного «архипелага» были, как бы это сказать, плавучими, кораблик мог не только прятаться, но еще и подкрадываться к своей цели, прикрываясь облюбованным островком.
Ядро кометы, уже начавшее под напором здешнего солнечного ветра активно истекать пылищей и ионизированным газом, надежно укрыло нас от самых проницательных вражеских глаз. Смертельный трюк заключался в том, чтобы предельно быстро и в то же время предельно осторожно сблизиться с ядром кометы, уравнять скорости по модулю и направлению и временно «стать одним».
Трюк этот Голдсмит провернула столь же виртуозно, как и прыжок к самой комете.
«Юнгер», конечно, потрясло немного. И даже раскокало один из планетарных двигателей вместе с пилоном. Ну, камушками еще по обшивке настучало. И лифт между зоной маршевых двигателей и обитаемым модулем изрешетило, будто из стрекошвейки.
Но в целом ничего. В целом Голдсмит выполнила маневр филигранно.
Между прочим, это была первая в истории сознательная стыковка боевого корабля Содружества с ядром кометы. И надеюсь, последняя…
* * *
– К вам можно? – сдержанно осведомился я у интерфейса каюты капитана Вальдо. Признаться, сдержанность стоила мне немалых усилий: меня распирало новой сенсацией.
– М‑м‑м… Серж? Входи.
Эверт лежал на диване. Он оторвался от какой‑то бумажной книги и вперил в меня отсутствующий взор. Мысли его, похоже, были очень и очень далеко.
– Разрешите сесть?
– Конечно.
После того как я в этой самой каюте устроил тушение несуществующего пожара, залив пеной Вока и Кокамеля, шикарный интерьер утратил большую часть привлекательности. Обиталище Эверта было теперь похоже на наспех подчищенное стойло хурманчианских болотных пони.
Среди четырех выехавших из стен кресел я присмотрел себе самое чистое и опустился на краешек.
– Капитан, я только что говорил с Шбаланке. И можно сказать, невзначай, сам того не желая, узнал такое!
Эверт нехотя переменил лежачее положение на полусидячее.
– Ну‑ну.
– Майянцы не были завезены на Грин кровернами или какой‑либо другой цивилизацией.
– Вот как? – Мне почудилось, что удивление Эверта было деланым. Так отец «удивляется» сообщению пятилетнего сына, что дождь мокрый.
– Именно. И в нарушение всех писаных и неписных законов Содружества скрыли это от всех – и своего народа, и от правительства Содружества.
– Но зачем центаврианцам делиться с майянца украденными военными секретами и оружием?
– Этика.
– Этика?
– Да. Кодекс чести спиритуалов и нобилей Центавра.
– Не понимаю.
– Восемьдесят лет назад центаврианцы сильно напакостили на Грине. Их корабль – похоже, это был официально пропавший без вести рейдер «Южный Крест»
потерпел аварию в районе Грина. Собственно, сам факт падения какого‑то «хипа» в озеро Синего Аиста наши попутчики не отрицают и даже наоборот, используют eе, чтобы оправдать свое стремление пообщаться с кровернским Мастером Мысли. Однако в некоторых деталях наблюдаются серьезные нестыковки. Например…
– Погодите, сениор Вальдо, и что этот «Южный Крест»? Ведь если бы у него взорвался МУГ‑конвертер, то не осталось бы ни‑озера, ни Кратера Юноны ни майянцев!
– Я не знаю и не могу знать подробностей. В «Перспективных исследованиях» умеют хранить тайны,
гипотеза у меня такая: рейдер пытался совершить аварийную посадку – на поверхность озера, но вместо этого разбился и затонул. Учитывая смешанное метеорно‑вулканическое происхождение Кратера Юноны, можно предположить, что рейдер прошел сквозь мягкие осадочные породы и погрузился в‑одну из трещин в материковой платформе, вне всякого сомнения существующих под озером.
– А это возможно?
– Твой скепсис поубавился бы, если б ты был знаком с теорией «гидрологических окон», которыми, по сути, являются многие бездонные трясины в заповедных болотах Сибири, например. Сибирь – это не планета, а старинное название одной из областей России,
– Я в курсе. Я даже знаю, как устроены трясины, – прочел в одном из гайд‑файлов во время обучения на «паззловом» тренажере.
Впервые с начала разговора Вальдо воззрился на меня с интересом:
– Да? Тогда что тебя смущает в моей теории о погружении центаврианского рейдера в недра Грина?
– То, что озеро Синего Аиста совсем не похоже на сибирское болото. Например, по дну озера спокойно могут разгуливать цууцы. Значит, дно надежное, твердое. Рейдер должен был бы просто лежать на дне – и тогда «Юнгер» сразу обнаружил бы такую плотную, компактную массу металла методом спин‑резонансного сканирования во время облета планеты.
– Что значит какой‑то цууц по сравнению с огромным рейдером? Не говорю уже о том, что при такой площади озера легко вообразить себе неоднородный характер дна. Скажем, у берегов оно и впрямь надежное, а ближе к центру имеет несколько крупных «гидрологических окон». В одно из которых и провалился «Южный Крест». А провалившись… Серж, ты можешь представить себе, что происходит на этом рейдере сейчас, на глубине пять, семь, а то и пятьдесят километров?
– Не могу. Вы думаете, рейдер опасен?
– Я думаю, он исключительно опасен. Это биосферная бомба замедленного действия. Или, если угодно, капсула с ядом, которая постепенно растворяется в желудке планеты. Поэтому у центаврианцев есть все основания тяготиться виной перед обитателями Грина. Поэтому очень легко предположить, что они снабжают Воинов Обновления разными полезными вещами, перевозят их на своих кораблях и поставляют информацию, необходимую для встречи с кровернским Мастером Мыслей.
– А как произошел первый контакт майянцев с представителями Центавра, если «Южный Крест» гробанулся?
– По меньшей мере трое членов экипажа с «Южного Креста» спаслись.
– Откуда вам это известно?
– Пока мы болтались на внешнем рейде Декстра Порты, я имел плодотворное общение с нашей дипломатической резидентурой в Соединенных Провинциях. По каналу правительственной спецсвязи. Центаврианскую конспирацию частенько губит традиционализм. Так случилось и на этот раз. У них есть отдельное кладбище, что‑то вроде старинного американского Арлингтона, только куда более пышное – где хоронят йориров. Ну, воинов то есть, ты знаешь. Там стоят весьма помпезные памятники, попадаются полноростные статуи и даже целые фамильные склепы. Так вот о традиционализме: на этом кладбище разрешено хоронить только физические останки йориров. Никаких пустых запаянных гробов, никаких символических «кортиков и наград», как у веганцев! Понимаешь, к чему я клоню?
– Неужели там лежат йориры с «Южного Креста»?
– Да. Пара бездельников из нашего посольства совершила познавательную прогулку на свежем воздухе и в кои‑то веки окупила часть правительственных денежек, потраченных на их содержание. Наши резиденты нашли три почти одинаковых обелиска. Там, конечно, не написано, что, дескать, "вот здесь лежат офицеры с «Южного Креста». Только имена и даты жизни. Имена, конечно, вымышленные – после возвращения с Грина все три йорира жили под прикрытием «Перспективных исследований». Но даты рождения – они в точности совпадают с датами рождения трех членов экипажа «Южного Креста»!
У центаврианцев вообще много суеверий. Одно из них ни в коем случае нельзя менять даты своего рождения, даже сменив имя!
– А откуда вы взяли список экипажа «Южного Креста»? Это ведь, наверное, военная тайна Центавра?
– Никоим образом. Когда корабль пропадает без вести, а именно это произошло поначалу с «Южным Крестом» с точки зрения центаврианцев, полные списки членов экипажа рассылаются по всем колониям и провинциям сапиенсов. Это стандартная практика, которая выгодна всем. Сам посуди, что будет, если на какую‑нибудь веганскую «дикую колонию» свалится с неба спасательный катер с обгоревшими в атмосфере опознавательными знаками? Да его экипаж запросто могут линчевать как симулятивных гуманоидов роша! А так шериф поглядит в оперативную сводку, увидит, что чумазые Джо и Жан официально числятся пропавшими без вести, – и по крайней мере не поленится отогнать от них кровожадную толпу поселенцев.
– Ясно. Выходит, и впрямь какие‑то центаврианцы побывали на Грине, вступили в контакт с майянцами, а потом вернулись домой. Как они вернулись?
– Разумеется, в район Грина со временем был выслан второй корабль. А спасшимся с «Южного Креста» офицерам, надо полагать, удалось прихватить с собой средства локальной связи и приводной маяк. Скорее всего, эти трое покинули рейдер на высадочном катере еще до того, как он разбился на озере Синего Аиста. Сам понимаешь, при таких условиях спасательному кораблю было несложно их обнаружить.
– М‑да… Зато теперь как‑то легче верится в то, что их предыдущий Хозяин Слов действительно смог прикинуться Дюмулье… Если Воины Обновления заблаговременно получили от центаврианцев результаты психосканирования какого‑нибудь офицера биологической безопасности…
– Именно, Серж, именно. Что меня поражает, так это потрясающая обучаемость Воинов Обновления. Выучить интерлингву, проникнуться реалиями нашей технократической современности, разобраться с нашей терминологией… Кто знает – может, они располагают куда‑более широкими познаниями, чем прикидываются? Может, им по силам пилотировать наши катера? А то и водить в бой межзвездные ударные корабли?
Эверт Вальдо посмотрел на меня с особенным, фальшиво‑печальным выражением красивых глаз.
Ясненько. Капитан Вальдо боится хозяев Яшкина и не доверяет им.
А я, Серж ван Гримм?
Я боюсь капитана Вальдо. И не доверяю ему.
От этого внезапного открытия я поперхнулся фуззи‑колой.
* * *
Я принадлежу к той непоседливой породе сапиенсов, которой быстро приедаются знакомые места и люди. Возможно, это и заставило меня отказаться от протекции отца по поступлению в Высший военно‑технический колледж и записаться в штурмовую пехоту.
Устал я и от общества Воинов Обновления, и от Зверта Вальдо, и от своего взвода. Правда, не могу сказать, что мне наскучила Тайша Вассерфаль. Кажется, я даже успел в нее влюбиться. Или все‑таки нет, не влюбился. Может, сработал вовремя поставленный блок интимофобии.
Чтобы чем‑то занять часы между Тайшей и Тайшей, я прибился к палубной команде «Юнгера». К тем самым флаинг‑офицерам и мичманам, которые чуть не перестреляли всех нас в док‑камере, когда на борту корабля впервые появились Воины Обновления.
– Королевский триплет! – объявил я торжественно, выкладывая перед очумевшим Бышковицем свои великолепные карты.
Мичман Юрасов присвистнул. Пак поскреб в затылке.
Деньги лишними не бывают. Даже если их запаяют вместе с тобой в цинк – все ж уютней как‑то.
На новой сдаче мне в руки снова приплыли такие шикарные карты, что стало даже как‑то неловко. А еще – боязно. Вот увидят они, какой я счастливчик, и пошлют на все буквы кровернского алфавита. Или решат, что я замаскированный эспер‑гипнотизер, и намнут бока.
Публика на этих рейдерах весьма крутая, между прочим. Это только среди романтически настроенных репортеров принято считать, что у всех космофлотчиков безупречные послужные списки, тугоплавкие моральные качества и звездный интеллектуальный индекс. Может, это и верно по отношению к старшим офицерам, астрогаторам и комендорам. Но в палубные команды служивых загоняют отнюдь не за особые заслуги. Та же каторга – только хуже.
Вот Юрасов в свое время чуть в распыл не попал за мародерство на нейтральном судне. А кореец Пак – так вообще, по слухам, бывший траппер. Тем только себе шкуру и спас, что вовремя почуял, откуда ветер дует, и перебежал к нашим. Заложил корешей своих закадычных и, хитролисо извернувшись, пролез на ускоренные курсы обслуживающего персонала Космофлота. Эх, чего только в жизни не бывает…
Но не могу же я свои замечательные карты слить в подпространство. И натянуть Себе оттуда всякой баккары! Не мо‑гу.
По мере отыгрыша кона лица моих новых друзей по‑нехорошему деревенели. Мне везло, как… как… как в канун крупных, огромных неприятностей!
Чувствовалось, что планы у Пака, Бышковица и Юрасова зреют самые недобрые.
Я косился по сторонам, прикидывая, какой инструмент из развешанных по стенам катерного бокса поухватистей. Выходило, что легче всего будет отмахаться от этой публики массивной насадкой молекулярного напылителя.
Вернулся флаинг‑офицер Шарон, который ходил за пивом.
Вообще‑то права на алкоголь у нас не было. Теоретически мы восьмые сутки находились в состоянии непрерывной боевой готовности «зеро». И за алкоголь старшие офицеры имели право вытянуть нас линьком под барабанную дробь. Но, понимая, что перед лицом противника вряд ли кто‑то станет устраивать подобные экзекуции, мы особо не волновались. Я так вообще был вне юрисдикции всех этих долбаных флотских «традиций». Кто меня тут пороть станет? Свечников? Или Вальдо? Или сержант Даль?
Ну, последняя разве что в алькове. Проносились в ее рысьих глазках всякие такие фантазии. Она временами разве что не трещала от загадочной вихревой циркуляции своих бисексуальных энергий. Я, возможно, был бы и не против, однако есть у меня правило…
М‑да Пиво!
Пиво взорвалось у меня руках, половина ячменного нектара пенно пролилась на пол.
Я залпом осушил полбанки и деликатно срыгнул в кулак.
Шарон крепко проигрался. Тогда‑то он и выставил на кон свои секретные, не положенные флаинг‑офицеру запасы пива по баснословному спекулятивному курсу: одна банка – двадцать талеров. Продул и их. Вот, принес, расплатился.
– Ну, что там слышно? – осведомился я.
– Все по‑прежнему. Дрейфуем. Этот ваш штатский капитан слоняется мрачнее тучи по осевому коридору, под нос матюги бормочет. Еще я краем уха зацепил разговор Радуля с Упадхья. Говорят, метеоритная эрозия сильная началась. Мы‑то все ближе к Рубруку подбираемся, вот ядро у кометы и крошится. Больше сорока часов мы здесь прятаться не сможем.
– А сколько до Виндхайма?
– Уже рукой подать. Ближе, чем от Луны до Земли.
– Это ж как не повезло парням с Центавра, которые здесь работали. – К разговору подключился сердобольный Бышковиц.
– Так им и надо, – проворчал Пак. – Все эти центаврианцы, догеанцы, майянцы твои, – Пак недобро зыркнул на меня, – марсиане… Не люди они вовсе! У них мозги уже давно съехали на жопу! Это надо же было додуматься: припереться сюда, неближний свет от Центавра, между прочим, чтобы за метеорами гоняться и целые горы на Виндхайме спиливать. Будто бы другого места, поближе да поуютней, не нашлось.
– А что им было делать? – резонно возразил Шарон. – Это же закритические технологии. Ты смеешься – производство МУГ‑конвертеров! Ты представляешь, сколько нужно материи транскомпрессировать, чтобы сделать одну такую «микроволновку», какая у нас на рейдере? А изменение масс макрообъектов в системе может разболтать орбиты. Представь, если б такими вещами занимались прямо в Солнечной системе. Тут и оказалось бы, что Луна должна свалиться на Землю лет эдак через пятьсот, а до этого Венера с Меркурием обнимутся и поцелуются.
– Какой ты умный! Тебя бы к нам на «Ласточку» в свое время… Дерьмом все пахнет. Дерьмом, – заключил Пак. – Вся проклятая система ходуном ходит, кроверны рыщут, а мы в комету спрятались и думаем, что умнее всех. Это добром не кончится.
Бышковиц смял банку из‑под пива, поднялся и засунул ее в ближайший утилизатор.
– Я другого не понимаю, – сказал он, возвращаясь. – Колония эта – центаврианская, верно? И охранялась она не правительственными войсками, а, как их…
– Йорирами; – подсказал я.
– Ну да, драчунами этими. Когда мы здесь появились, кроверны как раз наваляли их сторожевой флотилии по первое число. Потом кроверны блокировали Рубрук‑7 – недаром же мы на их модуль ПКО напоролись. Изучили, гады, нашу тактику. А потом они высадили десант, верно?
– Вроде верно, – кивнул я.
– Так почему же, черт побери, неделя уже прошла, а центаврианцы не попытались взять реванш? Кишка тонка? Это ж их колония, насквозь родная! Я понимаю – была бы корпоративная, Содружества. Или там частная, какого‑нибудь Жожо Зеленоухого. Тут ясно. После Глокка в штабах боятся этого нового оружия кровернов, которым они Седьмую эскадру сделали. Но у центаврианцев – у них же честь! Гордость! Столько про это рассказывали… Такие сказки… Один центаврианский корвет стоит двух крейсеров Содружества!.. Йориры кровернов пачками трескают и гвоздями закусывают!.. И многое прочее. А теперь выясняется, что нобили и йориры Центавра – то же дерьмо! У них самую прибыльную колонию оттяпали, а они уши поприжали и сидят себе, не жужжат.
– Не знаю. И знать не хочу. – Я демонстративно зевнул. – Скорей бы уже все это закончилось, что ли. Да, вот, чуть не забыл. У меня большая квинта.
Я открыл карты. Знал бы я, насколько быстро «это все» закончится.
Меня звезданули по уху. Ногой. Видимо, нога принадлежала Паку, потому что на такую подлость способен только бывший траппер. Я, понятно, упал со своей сидушки, сымпровизированной из кибермеха‑уборщика.
– Эспер вонючий! – завыл, кажется, Юрасов. – Сейчас я тебе коробочку звездюлей‑то распечатаю…
Ну, корешки, держитесь.
Глупо махать кулаками после драки. Но и перед – неумно. Не успел я подумать насчет «держитесь», как мне сунули по ребрам. И почти одновременно – по почкам. Эге, да с таким звездюлями можно и в госпиталь отправиться:.
– Вы чего? – Один приличный человек все‑таки нашелся, Шарон. – Ну нельзя же так, джентльмены!
– А гипнотизировать нас, чтобы карты подменять, можно?! – рявкнул Бышковиц.
Злость во мне вскипела, как гелий в сверхновой. Я поймал чью‑то стопу и крутнул так, что затрещали сухожилия. Юрасов – это была его стопа – заверещал. Ага, не ожидал?! Это штурмовая пехота, дружок! Не трофейная, блин, команда, которая только и умеет, что в бронированной скорлупе по чужим сусекам перекатываться.
Я уронил Юрасова на Пака и уже почти вскочил, когда в игру включился Бышковиц. Кулаком‑моноблоком из сложенных в замок ладоней он хлопнул меня по макушке. Удар дилетантский, но, учитывая бычью силу Бышковица, очень убедительный. Спасибо, дорогой, что хоть не рукоятью пистолета.
Второго его удара я не зафиксировал. Вероятно, в ход все‑таки пошла рукоять пистолета, только мое сознание отключилось быстрее…
* * *
…Невольные слезы и кровь из рассеченной брови застили взор, а потому я не сразу сообразил, что за люди набежали в бокс. И вообще – что тут происходит?!
– Серж‑ачи, с тобой, я вижу, все в порядке. Это радует меня несказанно. Боялся, что ваши рабы проломили тебе череп. Впредь не играй в дурные игры с рабами, они того не стоят. – Говорил это, скорее всего, Вок, но возможно, и Хоб‑Тох, очень уж у них голоса похожи.
Для начала я поднялся.
– Они не рабы, – пробормотал я. – Они такие же члены экипажа, как и остальные. Только из обслуживающего персонала, а не из летно‑боевого.
Можно подумать, это либеральное уточнение имелокакой‑то смысл!
Я осматривался, потирая ушибленную голову. Ссадина там прощупывалась преизрядная.
– Я полагал, что за машинами у вас присматривают рабы, как у людей Сентавра. А вы, воины и хип‑водители, составляете высшее сословие.
Я, Серж ван Гримм, представитель высшего сословия, наконец осмотрелся. Все четыре «раба», в том числе ни в чем не повинный миротворец Шарон, скрючились на полу в позах, сомнений в диагнозе не оставляющих: нефатальный паралич.
Единственное, что я нашел непривычным, – это улыбки сытых даунов, которые прилипли к малость посиневшим будкам моих партнеров по играм в крутых мужиков. От обычных парализаторов вроде бы так не скалятся. Пиво, что ли, пилюлю подсластило?
Бокс был освещен, как на праздник. Из док‑камеры выглядывали плоские верхние панели катерных корпусов, их крыши, так сказать. Крыша ближайшей, ни разу не использованной в этом рейдерстве машины блестела оранжевой, вызывающе демаскирующей лакировкой.
По корпусу второго катера на котором мы добирались до Грина, тянулись подпалины, оставленные неласковым перегревом. Запасной люк за пилотской кабиной был открыт. В темном проеме только что скрылся кто‑то из Воинов Обновления – кажется, молчаливый Шулу.
Мимо меня прошли Шкик, Шканиль и Чи. Они волокли к катеру клетку с двумя белыми дьяволятами.
Слова Вока – а это был именно Вок – насчет «высшего сословия» я почему‑то нашел ослепительно смешными. И расхохотался так, что едва не упал обратно на пол, откуда только что поднялся. Вок похлопал меня по. плечу:
– Все нормально, Серж‑ачи.
Словечко «нормально» он, кажется, усвоил от меня. В начале нашего знакомства Хозяин Намерений изъяснялся более высокопарно.
– Нормально, нормально. – Не прекращая хохотать, я одобрительно показал большой палец.
Меня не покидало ощущение, что каждое слово Вока – остроумнейшая шутка. А действия других Воинов Обновления – подготовка к какому‑то розыгрышу, не хватает только шутовских колпаков, поролоновых носов и розовых ушей на резинке.
– А что это вы делаете? – осведомился я, отсмеявшись.
– Собираемся на встречу с Мастером Мыслей. Шба‑ланке уже переговорил с ним через Вукуб‑Цикин.
– Аи да Шбаланке! Аи да переговорщик! Ну, счастливого пути, значит! Крепости вашим намерениям, истины – глазам!
И снова я с подозрительной искренностью обрадовался. Тут вдруг щелкнул в голове один из многочисленных тумблеров, и вместо прикумаренного картежника Сережи включился наконец капрал штурмовой пехоты.
– Постой‑ка, Вок… Постой!.. Что значит «собираемся на встречу»? А что сказал Вальдо? Голдсмит? Кто пилотирует катер?! Вы же разобьетесь!!!
– Катер поведут Шбаланке и Шулу. Они хорошие кормщики. А Вальдо и Голдсмит ничего не сказали, Серж‑ачи. Я думаю, они узнают о нашем странствии, только когда откроются двери хипа.
Хм. Удивляться тому, что катера полностью заправлены, загружены и энерговооружены, не приходится. Хотя бы по той простой причине, что на рейдерах ради экономии места высадочные катера заодно выполняют и роль дежурных спасательных средств.
Но чтобы катер повели Шбаланке и Шулу?
– Да что за ерунда?..
– Я не думаю «ерунда». Я думаю, вам надо побыстрее убирать хип отсюда. После разговора с нами Мастер Мыслей понял, что здесь есть хип Хищного Тулана. Мы не предатели. Мы не говорили ему прямо. Но Мастер умный. Он догадается и скажет братьям. Братья начнут искать и отыщут. Однако когда двери откроются, хип‑водительница повстречает истину. Ей достанет быстроты размышлений и твердости руки, чтобы понять и успеть.
Как глубокомысленно заметил Пак, дерьмом все пахнет, дерьмом. Сдается, декорации нашей драмы уже в полной сборке. И занавес ползет вверх…
– И еще я думаю, – продолжал Вок, – что нам пора попрощаться, Серж‑ачи. Ты родился на проклятом Хищном Тулане, но ты умеешь мыслить и видеть. Я был горд знаться с тобой. О Вукуб‑Цикин мы позаботимся. Пусть боги помогут вам счастливо раствориться. Прощай.
Кажется, патетические жесты излишни. Если я постараюсь их остановить, они вырубят меня из парализатора точно так же, как и палубную команду. Если же…
– Вок, я с вами! Я нашел Вукуб‑Цикин на Глокке, я имею право быть с ней до конца!
– Ты с нами, Серж‑ачи? Уверен? – Вок лукаво улыбнулся и еще раз дружески хлопнул меня по плечу.
И вот тут мое сердце ухнуло в бездну того же неизъяснимого ужаса, который навели на меня Воины Обновления во время боя с кровернами в секторе Грина. Только тогда из моего сознания оказался изъят небольшой фрагмент времени, а сейчас, похоже, треклятые эсперы Яшкина сработали поизящней.
Ракурс, под которым я наблюдал бокс и приготовления к отлету, полностью изменился. Я сообразил, что нахожусь на полу, в такой же внутриутробной позе, как и «рабы» из палубной команды.
Мой рот был ощерен в той же ничего не значащей ухмылке. Тело одеревенело. Правда, какая‑то чувствительность сохранилась. Например, разбитая макушка болела, и эта боль доходила до моего сознания. А еще взывала о медицинской помощи правая ключица, в которую, похоже, была всажена не то иголка, не то нечто вроде целой репейной головки. Разглядеть я ее толком не мог, поскольку веки мои были смежены и не размыкались даже сверхчеловеческим усилием воли.
Кто‑то затараторил над моим парализованным телом. Это был не Хозяин Намерений, а, видимо, Хоб‑Тох. Тараторил он на языке Яшкина, а потому я был лишен сомнительного удовольствия насладиться смыслом его тирады. Но Вок ответил ему на интерлингве. Уж не знаю – просто по инерции или сознательно, чтобы я проникся значением происходящего. Наверное, все‑таки сознательно.
– Представь, ему хватило ясности осознания, чтобы его урчич повстречался с моим. Мы поговорили. Серж‑ачи сильный человек.
Хоб‑Тох что‑то прокурлыкал.
– Ты прав. Он заслужил движение, – ответил Вок.
Я ощутил, как иголка (репей?) покидает мою ключицу. Вновь попытался пошевелиться… Куда там!
– Если ты все еще слышишь меня, Серж‑ачи, хочу, чтобы ты принял наши извинения. Мы не можем взять тебя на встречу с Мастером Мыслей. Это не связано снашей недоброй волей, мы добры к тебе. Но Мастер не потерпит общества человека с Хищного Тулана, как ты не снес бы нашего общества, явись мы к тебе с диким ягуаром без ошейника. Еще раз прощай.
Шаги удалялись. Я еще раз постарался пошевелить пальцами левой руки.
По‑прежнему – отказ. Но зато веки вроде бы малость ожили.
Ну же! Ну!..
Через минуту, после сотни понуканий, увещеваний и приказов, рассылаемых отдельным частям тела и даже отдельным мускулам, я смог открыть глаза и повернуть голову.
На стенах бокса горели предупредительные надписи и мельтешили ядовито‑зеленые сполохи проблесковых ламп. Хорошо хоть, зеленые. Значит, герметизация шлюзов – полная, а все предотлетные операции проходят нормально.
Катер с опаленной спинкой почти полностью скрылся под палубой. Вот растаял последний оранжевый островок, уползли вниз вертикальные стабилизаторы… Выскользнули из пазов две пары герметичных дверей и наглухо заперли катерный порт. Где‑то там, в док‑камере, машина опустилась на направляющие рельсы катапульты…
Надписи изменились.
ГОТОВНОСТЬ ТРИДЦАТЬ СЕКУНД.
ПАЛУБНОМУ ПЕРСОНАЛУ ПОКИНУТЬ ПОМЕЩЕНИЕ
Эт‑то еще зачем? Ведь герметизация вроде бы должна сохраниться? Конечно, сейчас откроется док‑камера, но катерный порт был загерметизирован на моих глазах!
Все ведь в норме, ребята! А? Или я чего‑то не понимаю?
Хорошо было бы его покинуть, это самое помещение, раз просили. Да вот беда: к тому моменту, когда надписи выбросили «СТАРТ», я только и смог, что приподняться на локте.
Я вздохнул настолько глубоко, насколько позволяла моя полупарализованная грудь, и зажмурился. Неужели и впрямь у рейдера такая хилая конструкция и сейчас сюда хлынет снаружи кометный газ или выхлоп катерных двигателей?
В таком положении я провел еекунд пятнадцать. Потом открыл глаза.
СТАРТ ПРОИЗВЕДЕН
А я ни щелчка не услышал, ни толчка не ощутил! Да, отличная здесь док‑камера, и совершенно обычная к тому же. Щумоизоляция, амортизация, герметизация – все на месте! Что имели в виду разработчики рейдера, когда программировали надпись «Персоналу покинуть помещение»?
Ответ был один: перестраховка. Чтобы, если катер в момент старта взорвется прямо на катапульте, в боксе никого не грохнуло.
Можно подумать, катера часто взрываются на катапультах. И можно подумать, после такого взрыва в док‑камере две трети рейдера не превратятся в металлолом.
Я сплюнул.
Да! Отлично получилось!
А еще раз?
Великолепно! Челюсть меня слушается!
На ноги я поднялся совсем скоро. И – как в комедии положений, где одна и та же комическая ситуация отыгрывается по десять раз с небольшими вариациями – мой повторный триумф прямохождения снова совпал с появлением в боксе свежей порции народу.
Наш взвод в полном составе. В компании пары пилотов ВКС. Во главе с Эвертом Вальдо, взор которого пламенел яростью и ликованием.

Глава 15
ВИНДХАЙМ

Не удивлюсь, если скоро начнут делать фильмы, в которых ядерная война испепеляет – род человеческий – но в финале У ВСЕХ ВСЕ В ПОРЯДКЕ…
Харуки Мураками

– Взвод полностью экипирован! Боепитание и энергосистемы в норме, сениор капитан! – доложил Свечников.
– Планетолет к экстренному спуску подготовлен! Обитаемый контур герметизирован! Боепитание и энергосистемы в норме, сениор капитан! – отрапортовал Лесь‑Николай Гайдамака.
– Борт‑два к ускоренному старту подготовлен! Энергосистемы в норме, сениор капитан! – отчеканил старший пилот катера, лейтенант ВКС Дюваль вае Литта. Веганец, между прочим.
– Голдсмит! Обстановку, быстро!
Вальдо был сосредоточен и неучтив. Он начинал свою приватную войну, о которой, думаю, мечтал не один год. Поражение в этой войне означало нашу смерть, гибель «Юнгера» и, со временем, всего Содружества.
Путей к победе я не видел. Вальдо, вероятно, смотрел на вещи шире.
– Борт‑один приближается к Виндхайму, Его ведет корвет кровернов типа «Лиса». Огонь не открывает. Не понимаю…
– Вас не просят понимать, Голдсмит!.. Чем заняты остальные патрули кровернов?
– Кроме корвета, сопровождающего борт‑один, в районе Виндхайма осталось всего два патруля, тоже «Лисы».
Они по‑прежнему занимают стационарную позицию над южным полюсом климатизации.
– Новая информация о флоте Центавра поступила?
– Ожидается в течение трех минут.
– Сениор капитан, позволю себе еще раз напомнить, что кроверны могли обнаружить «Юнгер»…
– Отставить, капрал ван Гримм! Ваше донесение уже было принято к сведению. Голдсмит!
– Слушаю, сениор капитан.
– Боевая задача рейдеру «Юнгер» корректируется. Как только стартует борт‑два, вы покидаете Лорелею
в направлении строго от Виндхайма. Достигнув минимально безопасного удаления, уничтожаете комету планетарными торпедами. Сразу после этого вы, используя маскировочные свойства образовавшегося газового конуса, начинаете сближение с планетой. До момента нашей посадки на планету – или до того момента, когда борт‑два будет уничтожен, – приоритетными целями являются корветы кровернов. Вы должны обеспечить прорыв борта‑два к Виндхайму любой ценой. Если потребуется – используйте весь боезапас стопорных торпед для создания газопылевых завес между нами и корветами. Если представится возможность – уничтожайте корветы. Наконец, если ради прикрытия борта‑два потребуется подставить «Юнгер» под удар – вы обязаны это сделать. Протокол ведется?
– Протокол ведется автоматически и всегда, – с некоторой напыщенностью ответила Голдсмит.
– Очень хорошо. Властью, данной мне Действительным Правительством, я разрешаю вам жертвовать кораблем и экипажем. Итак, завершаю постановку боевой задачи. Координаты зоны экстерминации считать совпадающими с местом посадки борта‑один. Если борт‑два будет уничтожен, вы должны нанести массированный удар всеми средствами поражения. Подчеркиваю: всеми средствами поражения. Если все средства вооруженной борьбы будут исчерпаны, я обязываю вас совершить посадку в зоне экстерминации с расторможенным МУГ‑конвертером, включенным на максимальную конверсию масса‑энергия. Вы осознаете, о чем идет речь, Голдсмит?
– Да, сениор капитан.
– Хорошо. Если мы достигнем поверхности Виндхайма, но канал связи потеряет стабильность, вы должны выждать тридцать минут и действовать так, как если бы борт‑два был уничтожен. Если канал связи сохранит стабильность, но при этом лично я с «Юнгером» по каким‑то причинам связаться не смогу – и в этом случае вы должны считать борт‑два уничтоженным.То есть стремиться к экстерминации всеми доступными средствами.
Плохо я понимаю язык официальных приказов такого уровня, да еще после мордобоя и паралича. Но основную мысль я понял.
Мы – взвод смертников.
«Юнгер» – корабль‑смертник.
Все подчинено одной цели: чтобы Вальдо живым‑здоровым добрался до пси‑мастера.
А если Вальдо не повезет и по дороге его пришьют, тогда «Юнгер», в свою очередь, должен угробить пси‑мастера.
При этом, если в игру вступит «Юнгер», пси‑мастер будет уничтожен заодно с Воинами Обновления. Ведь аннихиль‑торпеде не скажешь: «Голубушка, вот этого, этого и этого, пожалуйста, аннигилируй. А добрых дяденек и тетенек с Яшкина не трогай». И если Вальдо готов пожертвовать Воинами Обновления, значит – и Вукуб‑Цикин, то есть Севериной, тоже. А какие варианты?
Хорош гусь наш капитан… Я, признаться, был об Эверте более высокого мнения.
– Сениор капитан!
– Слушаю, Голдсмит.
– Новая информация о флоте Центавра. В системе Рубрука задействованы две оперативные группы. Первая, которую мы вначале посчитали ударной, видимо, действует как отвлекающая. После подхода подкреплений ее численность оцениваю по косвенным данным в пятнадцать боевых единиц. Действует за пределами дальности наших СОН, в районе временной базы кровернов на спутнике Рубрука‑6. Вторая, ударная группа обнаружена только что. Находится на пределе дальности наших СОН в районе внешнего кольца астероидов. Отчетливо различаю двадцать две боевые единицы, в том числе по меньшей мере один крейсер‑носитель…
Переговоры между Голдсмит и Вальдо были полностью открытыми, то есть транслировались каждому из нас. Видимо, Вальдо хотел, чтобы мы поконкретней прониклись важностью момента. Куда уж конкретней!
– …Фактически Центавр отважился направить сюда главные силы колониального флота. Это делает честь их мундиру, но с военной точки зрения…
Единственным настоящим центаврианцем на борту «Юнгера» был Кизи Кен Аман. Вот такая диковина: центаврианец в правительственной пехоте! Практически всегда представители расы Ц выбирали для службы свои национальные или, точнее сказать, колониальные войска.
Услышав о появлении главных сил флота соотечественников, Кизи Кен Аман вскочил и выкрикнул некий динамичный, видимо, рифмованный лозунг на своем родном языке.
– От Магеллановых облаков до Гиад, от Плеяд до туманности Андромеды все разумные существа боятся бронзовых воинов чистой крови!.. – автоматически перевел милитум. – А кто не боится – тот лишен разума, – заключил милитум с непривычным притормаживанием в конце каждого слова. Даже машина, кажется, была обескуражена центаврианским прямодушием.
«А кто не боится – тот лишен разума, – повторил я по инерции. – В данном случае – это как раз про самих центаврианцев. Так что, Бышковиц, ты был не прав: йориры Центавра – не трусливое дерьмо. И с ушами у них все в порядке. В смысле, не прижаты они вовсе, а гордо расправлены от Магеллановых облаков до туманности Андромеды. Сколько минут они намерены продержаться против кровернов, интересно?»
– Отлично, Голдсмит! Лучше не бывает! Время выступать. Лейтенант вае Литта… ускоренный старт!
– Слушаюсь, сениор капитан!
Мы находились в планетолете, который, в свою очередь, находился на грузовой палубе высадочного катера. Все было амортизировано: и грузовая палуба, и планетолет, и наша экоброня. Но тряска пошла такая, будто мы снова оседлали галопирующего тираннозавра.
Маршевые двигатели катера были запущены прямо здесь, внутри док‑камеры! Мы еще сохраняли полную неподвижность на направляющей стартовой катапульты, но уже газовали вовсю.
Ага. Вот сейчас от катерного бокса действительно лучше держаться подальше. Наша ионная струя может, пожалуй, и герметизацию дверей нарушить…
А потом – мы прыгнули!
Клюшкой – по спине!
Бейсбольной битой – по груди!
Кувалдой – по голове!
Честное слово, и в десантном катере штурмовой пехоты летать несладко. Но вот ускоренного старта на мою долю раньше не выпадало. Иначе разорвал бы контракт. Плюнул бы на пять лет штрафных каторжных работ – и разорвал!
* * *
От Лорелеи до самого Виндхайма шли непрерывным скользящим зигзагированием, из‑за чего сердце то вваливалось в легкие, то размазывалось по грудине.
Меня вырвало. И думаю, не одного меня.
Не знаю, что творилось в Пространстве. Вадьдо закрыл канал переговоров с Голдсмит и пилотами катера. Он, наверное, получал едва ли не ежеминутные доклады из обоих источников, но делиться с нами информацией не желал. Оберегал, видать, нашу этическую и интеллектуальную невинность. А может, просто по‑хорошему не хотел, чтобы мы наложили в штаны. Оно и верно: что толку нам было бы услышать, например, что «Юнгер» агонизирует, а корветы кровернов готовятся поджарить нас вместе с катером секунды через полторы?
А потом катер ка‑ак рвануло! И я подумал: вот оно, наше счастливое растворение.
Оказалось, вошли в атмофсеру. Колотун был такой, будто совершаем жесткую посадку на галечный пляж. Гасим скорость, стало быть, витки над головами кровернов наматываем. Ой, саданут по нас сейчас…
Минут пять еще свиста и рева, а потом – повторный рывок!
Вошли во вторую атмосферу?
Так она вроде бы одна!
– Катер поврежден! Лейтенант, открывайте аппарель грузовой, палубы, а затем катапультируйтесь! Гайдамака, покидаем борт на ходу!
Вот так. Как Гайдамака – так можно и общий канал связи открыть. В самом деле, чего уж скрытничать теперь‑то? Ясно: всем каюк. Какое там «покидаем на ходу», ты что – сдурел, капитан? Эверт, ты что, а?
Планетолет – машина, конечно, летающая. Но отнюдь не специализированный высотный летательный аппарат все‑таки. А то зачем был бы нужен высадочный катер? Знай прыгай с рейдера на своем планетолете прямо в Пространство…
Как он на такой скорости стабилизируется? Да турбуленция планетолет на куски разорвет!
– Тайша, прощай!
– Прощай, Сережа!
– Джентльмены, до встречи в… – вознес свой мужественный голос ворэнт Свечников.
– На Виндхайме! – оборвал Вальдо. – Отставить мелодраму! Лейтенант, подтвердите приказ!
Молчание.
– Гайдамака! Есть контакт с бортовым милитумом?
– Есть, сениор…
– Открывай аппарель!
Ой‑ой‑ой. Теперь сердце подползает к самому горлу. Бьется в кадык. Кажется, сейчас меня вытошнит самой полезной частью организма…
Да мы валимся в пике, джентльмены!
– Аппарель пошла, сениор!
Мог бы и не говорить. Грузовая палуба разгерметизирована, вихри колотят по бортам планетолета. Тяжко, гибельно стонут наши сталепластовые бока…
– Лейтенант, как слышите меня?!
А хреново, видать, слышит. Молчат гады пилоты. Влепили в нас кроверны, от души влепили!
– Сениор капитан, при таком угле пикирования покинуть катер невозможно!
– Может, и невозможно, а очень хотелось бы, Лесь‑Николай, – He теряя прежних приказных обертонов сказал Вальдо. – Если ты нас сейчас не вытащишь, Голдсмит выполнит мой приказ и проведет торпедную обработку Виндхайма. Погибнут совершенно непричастные к нашей войне люди. В том числе девочка, которую мы сняли с гражданского транспорта.
Хорошо хоть, Вальдо осознает, что приказ, который он отдал Голдсмит, – преступный. А то я уже начал терять надежду на взаимопонимание с нашим безумным гением войны…
По корпусу катера словно чугунные слоны бегают.
Обшивка громыхает и трещит. Разваливается наша скорлупка, что попишешь!
– Сениор капитан, вы еще можете отменить свой приказ, – говорю я, пугаясь собственного голоса. – Мы‑то на войне, – продолжаю я, – а им с кровернами делить нечего. Сениор капитан, в конце концов, гибель этого пси‑мастера ничего не изменит, только озлобит кровернов еще больше. Одного убьем – но другие‑то останутся!
– Другие кто? – тихо спрашивает Вальдо. Похоже, он улыбается. Псих чертов.
– Другие пси‑мастера!
– У кровернов только два пси‑мастера, Серж. Один сейчас здесь, на Виндхайме. Он чувствует планеты. Он мыслит их, понимаешь? Ни человек, ни обычный кроверн, ни суперкомпьютер не смогли бы просчитать полный экобаланс планеты с такой точностью. Просто не хватило бы данных! Это под силу только одному пси‑мастеру. Одному! И он не только может. Пси‑мастер – единственный кроверн, который хочет.
Я ничего не понимаю. По‑моему, Вальдо действительно тронулся умом перед лицом смерти. Такое случается, еще как случается!
– Сениор капитан! У нас нет времени! Отмените приказ, вы же знаете кодекс чести!
Ликующий звон снаружи оповещает о том, что очередная полезная деталь катера адторваяась, повисла на сопле и колотит по корпусу планетолета.
Под аккомпанемент этого звона катер переворачивает вверх тормашками. Теперь мы висим почти отвесно вниз головой. Спасибо фиксаторам – держат нас на местах, не то было бы здесь суперлото шариками из штурмовых пехотинцев.
Но с другой стороны, это же означает, что нас вынесло из пикирования. И теперь мы скользим горизонтально, хотя и вверх тормашками!
Как? Почему? Да какая разница!
– Гайдамака, давай, родимый! Пошел!
Это верно. Сейчас или никогда.
Гайдамака рвет с места вперед на полной скорости. Воющий волчарой ветер тут же подхватывает корпус планетолета и волочит прямо в ад.
Нас закручивает сразу в трех плоскостях. Кизи Кен Аман снова орет свою речевку. Насчет того, что бронзовые люди круче всех. Воспитаньице…
– Высота, скорость? – требует Свечников.
– Восемь тысяч метров. Девятьсот километров в час.
Э, детские цифры. На самом деле считай, что уже сели.
Я‑то думал, что нас понесет километров с тридцати пяти на скорости шесть‑семь тысяч… А так – отделались легким стрессом, можно сказать. И хотя вращение вокруг продольной оси продолжается, в двух других плоскостях мощные глидеры планетолета нас уже выровняли.
– Координаты? – Это уже потребовал Вальдо.
Ох и быстро соображал этот липовый капитан аналитической разведки с полномочиями Консула! Ему, видать, сразу было ясно, что если нас в первые секунды не разорвала турбуленция, то дальше будет только легче. Эх, почему я не пошел учиться?
Бла‑бла‑бла. Гайдамака дает координаты.
– Лучше не придумаешь! – ликует Вальдо. – До южного полюса климатизации всего сто двадцать километров!
Действительно, если учесть, что нас подстрелили невесть где, еще в верхних слоях атмосферы, наше попадание – в десятку. Но мне это неинтересно. Я думаю о том, что сталось с лейтенантом Дювалем вае Литта и его напарником.
Катапультировались? Были убиты на месте, когда нас подстрелили? А может, сейчас катер кубарем несется по Виндхайму, распыляя пилотов по окрестным сопкам или что тут у них вообще?
Раньше были сопки, если верить карте. А после климатизации – сам черт разберет…
* * *
Дневная сторона планеты Виндхайм,
Тяжесть – одна целая три десятых «же».
Температура – триста двадцать четыре градуса по Кельвину, пятьдесят один градус выше нуля по Цельсию.
Атмосфера – пригодна для дыхания при условии фильтрации летучих цианидов. Оптическая проницаемость – полтора‑два километра, попросту говоря, сильная дымка. Свет – рассеянный, неживой.
Наверху – ветер ураганной силы. Переменчивые, нескончаемые плотные облака бирюзового и бледно‑лимонного цвета клокочут в водоворотах высотных вихрей. У восточного края горизонта – грозовой фронт, налитый глухой фиолетовой яростью. Внизу, у поверхности земли, почти полный штиль. Что это – фантастическая случайность, затишье перед бурей? Или расчетной, естественный, с точки зрения пси‑мастера, режим для данной фазы климатизации?
Снизились мы беспрепятственно. Но наивно полагать, что кроверны считают нас уничтоженными вместе с катером. Конечно, заметность нашего планетолета относительно невелика. И все равно я думаю, что сейчас дорогим гостям пошлют пару хот‑догов с разделяющимися боеголовками.
Вальдо думает о том же.
Поэтому на планетолете остаются двое: пилот, Лесь‑Николай Гайдамака, и стрелок – Беата Даль. Нам не повредит огневая поддержка тяжелого орудия, установленного в бронебашне планетолета. Но остальным оставаться на его борту рискованно. Кроверны могут накрыть всех одним попаданием. Ну а это им слишком жирно будет, хвостатым.
Мы спешиваемся, окружаем Вальдо строем «подкова» и мчимся по пеленгу борта‑один на предельной скорости. Следом за нами скользит планетолет.
Местность в высшей степени неприятная. Неясно, кто больше напортачил в пейзаже и экологии Виндайхма – центаврианцы до климатизации или кроверны в ходе климатизации. Ясно только, что давным‑давно здесь были пологие вулканические сопки, поросшие растениями, напоминающими гигантские хвощи и плауны. Потом большинство сопок, как по команде, взорвалось и на некоторое время превратилось в действующие вулканы. Теперь повсюду громоздятся черные, рыжие, серые каменистые холмы с криво‑косо срубленными верхушками. Потоки запекшейся лавы, растрескавшиеся от жара базальтовые валуны. Изредка попадаются черные головни размером с хорошее бревно. А стоят разрушенные сопки в воде, которая, похоже, натекла из многочисленных гейзеров. А может, пси‑мастер по своей привычке устроил Виндхайму хорошее вливание‑промывание из своих небесных водовозов. Впаял планете пару клизм, поэтически выражаясь…
И вот в ней, в этой неприглядной, смолисто‑черной воде – мертвые, обветшавшие заросли гигантских папоротников. Возможно, их убило изменение химического состава воды или воздуха, возможно – остаточная радиация (здесь сильно фонит), а может, и направленная нейтронная бомбардировка. Бр‑р‑р‑р…
Мы стараемся держаться между мертвыми лесами и склонами сопок. Это хоть в какой‑то мере нас маскирует.
– Сениор капитан, один вопрос.
– Да, Серж.
– Перейдите, пожалуйста, на закрытый канал.
– Говори.
– Может, лучше все‑таки закрыть?
– Я теряю терпение.
Итак, наш разговор слышат все. Ну что ж, так и быть.
– Хорошо. Почему вы считаете, что у кровернов один пси‑мастер?
– Генеалогия, Серж, генеалогия. Вспомни рисунок в подземном храме!
– Помню. Ну и что?
– Я уже догадалась, – отзывается Беата из башни. – Сениор капитан полагает, что один из вертикальных столбцов этой таблицы отражал линию преемственности между самыми талантливыми ковернами, то есть пси‑мастерами. Действительно в большинстве случаев на каждое поколение там приходилось по одному кроверну. Но как раз пследний, самый нижний рисунок, показывал двух! Поэтому я не согласна с сениором капитаном. Пси‑мастеров двое. Да и вообще, это только одна возможная трактовка…
– Да, сениор капитан, их там было двое!
– А как же знаки ремесла, джентльмены? Вы не принимаете их во внимание!
– Джентльмены и леди, – поправляет Беата.
– Джентльмены и леди, вспомните рисунки, которые окружали самую нижнюю пару. Рядом с одиноким кроверном были изображены символы климатизации – вулкан, туча, водяной столб. А что было рядом с другим кроверном?
– Олимпиада какая‑то, – пробормотал я, припоминая семь переплетенных колец.
– Верно! Кто возьмется уверять, что это символ климатизации?
– Может, это символ тотального уничтожения семи миров, – предположила Карлскрона, извечная пессимистка.
– Я тоже полагаю, что кольца – это миры, – согласился Вальдо. – Но только вряд ли такой знак обозначает уничтожение. Не та семантика. Имейте в виду: кольца рисовались людьми, а для человеческого мышления существуют незыблемые семантические универсалии. Будь этот человек землянин, веганец или Воин Обновления.
– Хорошо. Но если пси‑мастеров и вправду всего лишь двое, почему майянцы не сообщили нам об этом сами?
– Они что – идиоты, Сережа? Они же понимают, что в этом случае останутся без специалиста по спасению своей планеты! А значит – без обновления! Потому что первой мыслью, которая придет в голову людям Хищного Тулана, будет уничтожить пси‑мастера, вдохновляющего экологическую экспансию кровернов. Нет пси‑мастера – нет войны! К чему мы, собственно, и стремимся.
Слишком просто. Не верю.
Подобный научный диспут на скорости сто пятьдесят километров в час не мог продолжаться долго. Ми‑литумы предупреждают, что впереди – компрессор‑19. Первое искусственное сооружение на нашем пути.
Сопки нехотя расступились в стороны. Большое озеро, заполненное той же мертвой водой. Растительности нет и в помине. Из дымки на нас рывками надвигается стеклянистый колосс, голова которого тонет высоко‑высоко в свистопляске облачных потоков.
О Белый Космос!
Суперкомпрессор материи, работающий с метеорным железом, ураном, кобальтом. Мечта любого колониального правительства. Средоточие инженерного гения. Венец закритических технологий, блин.
Эта грандиозная конструкция, отдаленно напоминающая многократно увеличенную доменную печь, предназначена для преобразования обычного атомарного вещества в квазивещество, поддающееся конверсии схеме масса‑ускорение‑гравитация. Все понятно? Мне тоже.
Конвертируемое квазивещество – это топливо, на котором работают МУГ‑конвертеры. Это реакторы, вырабатывающие антибарионы для военных и промышленых нужд. Это основа энергосердец глидеров, планетолетов, кэбов. Залог могущества нашей цивилизации.
Во всем Содружестве только три планеты располагают производственными комплексами такого масштаба. Один из них для Содружества потеряна – Виндхайм.
Компрессоров здесь были построено тридцать пять штук, если «штука» – это подходящее слово для такого колосса. Тридцать пять. По числу роев гигантских полиметаллических метеоритов, которые центаврианцы аккуратно заваливали на поверхность планеты из ближайшего пояса астероидов.
В общем‑то неудивительно, что тут сопки взрывались…
– Скорость – ноль! Все на грунт! – внезапно командует Вальдо.
Что такое? Сенсоры не выдают ничего, даже отдаленно похожего на кровернов.
Падаем. За нашими спинами приземляется планетолет.
Громадная башня компрессора окружена подозрительными валами. Они вздымаются прямо из воды и по виду состоят из спекшегося ила. Или глины, или вулканического пепла – на глаз трудно определить. Больше всего субстанция напоминает мягкий пластик, но происхождение у него – явно естественное.
Валы высокие. Самый близкий к компрессору – метров пятнадцать над уровнем воды. Следующий, отстающий от первого метров на двести, – примерно вдвое ниже. И вот таких валов, из которых каждый последущий вдвое ниже предыдущего, – еще пять.
Больше всего это похоже на волны, вот что. На волны, разбежавшиеся от брошенного в воду камня и вдруг застывшие. Только пропорции какие‑то непривычные, будто сила тяжести была очень мала и волны получились неожиданно высокими… Похоже, не камень в воду бросали, а «Циклон‑2 Bat»,..
– Даю целеуказание! – Вальдо просто вне себя почему‑то. Ярость? Страх?
Моя экоброня принимает пакет данных, переданный его милитумом. «Тандер» автоматически наводится на один из технологических балконов компрессора.
Пустой балкон с металлическими перильцами, опоясывающий башню примерно в первой трети видимой высоты. Что Вальдо там углядел? И как?
– Огонь!
Стреляют все. Беата добавляет из плазмомета.
Балкон тонет в огне. Я даже успеваю испугаться, не перерубили ли мы башню пополам и не свалится ли она прямо на наши многострадальные головы.
Такая толстуха – и свалится? Ничего подобного. Загудела вся надрывно, точно великанский камертон, но стоит как стояла.
Никто, кроме Вальдо, не понимает, что за оказия. Чем мы заняты? Отрабатываем групповую стрельбу по площадной цели?
А вот и оказия.
Стрекошвейки. Первый раз в жизни вижу одну из них воочию, с дезактивированной маскировочной кожей. Паук размером с танк, с короткими ногами‑станинами и тремя длиннейшими суставчатыми хоботами, в которые имплантированы огневые блоки. Так выглядит единственная частично уцелевшая дрянь. От прочих остались только горящие клочья. Они‑то в воду и валятся.
Шокированный, но еще живой техномат проявляет чудеса ловкости. Падая, он успевает у самой воды, там, где основание башни расширяется, снова прилепиться к стенке. Прежде чем Беата перебрасывает ствол плазмомета, единственный исправный огневой блок цепкого исчадия кровернов принимается молотить плюс‑минус в нашем направлении. В хорошем темпе, не неприцельно.
Плазменный протуберанец, исторгнутый бронебойней планетолета, слизывает гадину вместе с частью ближайшего к компрессору вала.
– Вроде все… – облегченно вздыхает Вальдо.
– Но как вы их увидели, сениор капитан? – спрашивает ворэнт. Для Свечникова это, видать, самая главная проблема в нашей лишенной забот и треволнений прогулке по Виндхайму.
– Правительственная тайна. Но я вам тонко намек дам, так и быть. Моя обычная с виду офицерская экоброня
экспериментальный образец нового поколения полевой экипировки. Стоит она как целый штурмовой танк. Дa и может многое. Так что если я на ваших глазах превращусь в облако радиоактивного газа – не удивляйтесь!
Экспериментальные образцы всегда немножко барахлят Вальдо шутит. Значит, Вальдо доволен. Не делая naузы, он продолжает:
– Взвод, внимание!
Но его перебивает Свечников:
– Оглянитесь, сениор капитан.
Все мы начинаем оглядываться, не только сениор капитан.
Стрекошвейка стреляла вслепую, и все равно не промахнулась. Рядовой второго класса Джо Топак noгиб при выполнении кое‑какого задания в кое‑каком секторе Пространства.
* * *
На наших часах запущен отдельный таймер – время пребывания в зоне боевых действий. Мы находимся на поверхности Виндхайма девятнадцать минут. Как‑то не верится.
Майянцы, в свою очередь, по данным «Юнгера», приземлились двадцать шесть минут назад. Всего‑то!
Забранный бронепластиковым переплетом бублик диспетчерской. Сюда нас забросил вполне исправный скоростной лифт, прилепившийся между внешней обшивкой башни и внутренним монолитом собственно технологического блока.
Кизи Кен Аман шипит проклятия и, кажется, плачет. Здесь, внутри, мы нашли его продырявленных соотечественников. Много, человек сорок. Больше половины – женщины, очень красивые, хоть и мертвые. Длинные каштановые волосы одной покрыты инеем, а лицо спокойное и внимательное – ни дать, ни взять Спящая Красавица.
В ясную погоду вид отсюда, наверное, захватывающий. Сейчас нам мешает дымка. Правда, здесь, на высоте полутора километров, воздух чище. Это позволяет разглядеть смутные очертания больших гор. В стороне от них, за заливом местного моря‑океана, находится южный полюс климатизаций.
Но и залив, и даже низину вокруг компрессора дымка скрадывает полностью. Не видно и того места, на котором мы приняли бой со стрекошвейками.
Занимаем круговую оборону. –
Выносные средства наблюдения – микрокамеры, пару розеточек компактных радаров‑пеленгаторов – аккуратно вывешиваем на втором технологическом балконе. Маскируемся. Где можно – выставляем пленочные экраны.
Лесь‑Николай Гайдамака и Беата Даль тоже с нами. Вальдо изменил план операции, и пилотируемый человеком планетолет нам стал вроде как не нужен.
Башня компрессора навела нашего босса на одну здравую мысль. Признаю: свой мандат Консула Вальдо получил не за красивые глаза.
Планетолет на всякий случай притоплен между первым и вторым глиняными валами.
Вальдо снизошел до объяснений: во время выработки конвертируемых веществ в районе компрессора градиент гравитационного поля пляшет джигу. Эти глиняные валы‑волны – результат приливного воздействия компрессора.
Весело тут ребята время проводили, природу‑мать во все дыры… Извиняюсь.
Вальдо подходит к консоли контроля технологических процессов и подключает свой милитум к инфосистеме компрессора. Из небольшого, неприметного обтекателя на его правом предплечье выдвигается антена чудной конструкции: ажурная двойная спираль, насаженная на телескопический штырь. Капитан созерцал что‑то на экране консоли.
Подходить неудобно, да и боязно: больно наш Вальдо борзой стал. Может и пристрелить, если сунешь cвой нос куда не просят.
Мы переминаемся в сторонке. Наблюдаем за местностью, выражаясь казенным языком. На самом деле молимся, маемся, нервничаем.
– Гроза идет, – говорит Карлскрона.
– Скорость? – спрашивает Свечников.
– Километров сто – сто двадцать. Фронт пройдет здесь примерно минут через десять.
В этот момент Вальдо приказывает:
– Все ко мне! Рахими и Карлскрона – на месте продолжают наблюдение. Мы подходим.
На экране… О, это не так просто… Это совсем не просто – сказать, что же мы увидели.
Картинок не одна, а целых девять. Экран разбит на прямоугольники, в каждом из них – трансляция с отдельной камеры. Три камеры вынуждены работать инфракрасном режиме, остальные – в обычном оптическом.
Ага, ясно. Трансляцию ведут контрольные камеры, установленные на борту высадочного катера. Четыре наружные дают картинку южного полюса климатизации. Пять других – сканируют внутренности катера: пилотскую кабину, пассажирскую и грузовые палубы.
В полюсе климатизации творится такая чертовщина, что только одна камера способна принять что‑то внятное в оптическом диапазоне. Остальные автоматически перешли в инфракрасный режим. В оптике не видно ни зги, мешает какая‑то дрянь. Пыль или дым, это ясно. Но какого именно сорта – не понять.
Первое, что бросается мне в глаза, – улыбающееся лицо Вока. Вот‑уж не чаял когда‑либо вновь увидеть Хозяина Намерений! Тем более улыбающимся.
Битва последних дней произойдет здесь и сейчас. Пси‑мастер кровернов в данный момент находится на борту высадочного катера, угнанного нашими майянскими друзьями с «Юнгера»…
Вальдо медленно, подчеркнуто четко выговаривает слова. Словно лекцию нам читает. О вреде табакокурения и полового разврата в условиях Пространства.
Незнакомый, чужой, принципиально чуждый человеческому восприятию видеоряд рвется в мой несчастный, травмированный мозг с ураганной скоростью.
В кадре – два таких же конуса цвета оловянной бронзы, какие я видел когда‑то на Глокке. Воздух над ними трясется в лихорадке – видимо, конусы раскалены. Примерно раз в секунду с их острых верхушек срывается и уходит в небеса тонкий зеленый луч…
Лекция Вальдо тем временем продолжается. Похоже, происходящее на экранах его совершенно не заботит.
– …Благодаря тому что на вершине нашей компрессорной башни находится мощный комплекс связи, мне удалось установить контакт по закрытому шифрованному каналу с милитумом борта один. Этим милитумом Воины Обновления пользоваться не умеют. Либо не считают нужным им пользоваться. Так или иначе, при посадке их пилоты использовали ручное управление…
Полюс климатизации расположен недалеко от моря. Видимо, на скалистом, обрывистом берегу, потому что плавного перехода суши в море не видно. Зато за конусами‑лучеметами то и дело вздымаются гребни громадных волн.
Различаются также группы вполне симпатичных растений. На первый взгляд, они выбились прямо из прибрежных скал, но, присмотревшись, я вижу…
Ну ничего себе! На самом деле на экране колышутся исполинские кустистые водоросли, длиннейшие стебли которых то и дело маячат на обращенном к берегу клокочущем отроге очередной волны. А еще мористее, почти совсем уже сожранные дымкой, возвышаются циклопические колонны, соединенные хрупкими с виду перемычками.
Назначение этих сооружений никоим образом из их внешнего вида не следует. Но вид этот – принципиально нечеловеческий. Ясно, кроверны наворотили…
Камера расширяет полосу захвата. Одновременно с этим детали уменьшаются, скрадываются. Зато в кадр попадают новые объекты, находящиеся справа и слева от главной оптической оси.
– …Как высокое должностное лицо, я располагаю кодами доступа к любым бортовым устройствам любых летательных аппаратов Содружества. Таким образом, я могу сейчас, не сходя с места, дистанционно поднять высадочный катер в воздух. Вместе с пси‑мастером, разумеется. Выдернуть его из сверхзащищенного полюса климатизации и доставить прямо сюда, к компрессору‑19. Что я и намерен сделать…
Летательные аппараты кровернов. Уродливые борта дремлющих до поры до времени турбоплатформ. Свежая посадочная площадка, залитая темно‑зеленым вроде бы бетоном. На ней стоит большая приплюснутая лохань – воздушно‑космический катер кровернов. Возле катера в лучистом желтом шаре, парящем над землей, я вижу одинокого кроверна. Это, видимо, охранник. В кои‑то веки – настоящий, живой кроверн!
Огромная орда неподвижных термитов под прозрачной пленкой.
Несколько меоравиолей, ползущих мимо турбоплатформ. Размяться решили, да?
И – густой молочно‑белый пар, клубящийся по обоим краям кадра. Видимо, тот самый, который полностью ослепил три другие камеры наружного наблюдения.
–…Как только катер приземлится у основания компрессорной башни, я прикажу его бортовому милитуму открыть все двери и заблокировать управление. Мы совершаем амортизированный прыжок прямо отсюда, из диспетчерской…
Но самое любопытное – это, конечно, не инопланетная техника. А то, что творится внутри катера.
Свободная от планетолета часть грузовой палубы представляет собой скопление тошнотворной, жуткой плоти. Свита пси‑мастера, состоящая из таких же точно отвратных существ, какие наше отделение повстречало в аварийном контуре Копей Даунинга.
Их не меньше дюжины, а возможно, больше. Они пребывают в полнейшей неподвижности, прилепившись четырьмя своими массивными тумбообразными конечностями к потолку, служащему, разумеется, и полом пассажирской палубы заодно. Их бахромчатые купола вывернуты наизнанку и свешиваются вниз, обнажая омерзительные складчатые тела сухопутных медузомоллюсков. Или как их еще назвать?
А на пассажирской палубе, судя по всему, идет оживленная светская беседа. Оживленная, по крайней мере, по понятиям Воинов Обновления.
Шбаланке сидит прикрыв глаза и откинувшись на спинку кресла. На руках он держит Вукуб‑Цикин, мою Северину. Северина вдумчиво рассматривает бусы на шее у Шбаланке. Ну хоть не плачет, солнышко мое. Крошка одета в ладный детский гермокостюмчик – один из трех, которые мы в свое время прихватили про запас на борту «Дайаны». Мудрые Воины Обновления тоже не забыли про них, когда сматывались с «Юнгера».
Люди Яшкина вообще проявили чудеса предусмотрительности. На случай непредвиденной аварии они защитили не только драгоценную Вукуб‑Цикин, но и сами разобрали аварийный комплект легких гермокостюмов, находившийся на борту, высадочного катера. Так что даже если бы катер при посадке получил пару‑тройку пробоин, им удалось бы избежать отравления летучими цианидами атмосферы Виндхайма. И тогда Отряд Обновления погиб бы не от отравления, а от множественных телесных повреждений. Шутка, шутка.
Итак, Шбаланке держит Северину на руках и неспешно проговаривает вслух фразы на сакральном языке Яшкина, который не в состоянии перевести даже наши милитумы. Вряд ли этот язык понимает и пси‑мастер. Общение наверняка ведется на телепатическом уровне. Видимо, Шбаланке пребывает в одном из многочисленных фазисов транса, а вслух проговаривает обращенные к пси‑мастеру фразы непроизвольно. Как некоторые ветераны выкрикивают во сне «Скорее, скорее в катер!» или «Патроны давай, песья кровь!».
Остальные Воины Обновления чинно сидят на корточках у ног Шбаланке и ритмично кивают. Трудно решить, содержится ли в этом кивании какой‑то смысл, существенный для энергетической поддержки переговоров с пси‑мастером. Или это пустая формальность векового ритуала?
Пси‑мастера я узнаю сразу. Но вид его настолько несуразен и дик, что до последнего мгновения мне не хочется концентрировать внимание на этом порождении далекой, чуждой бездны. И верить очевидному мне тоже очень не хочется.
Два белых прямоходящих динозавра, похоже, пришлись ко двору. Дары, подбор которых представлялся мне верхом наивности пусть мудрых, но, мягко скажем, несовременных Воинов Обновления с богом забытого Яшкина, пси‑мастером не отвергнуты. И более того, в соответствии с неким загадочным этикетом, дары эти потребляемы прямо на глазах дарителей. Свежесодранная шкура одного динозавра наброшена пси‑мастером на «плечи» или, точнее, на тот кобрин воротник, который окружает его голову. Кровавые останки ободранного бедолаги тоже в кадре…
А над вторым динозавром пси‑мастер трудится вот прямо сейчас.
В одной конечности он сжимает нечто вроде небольшой циркулярной пилы на изогнутой рукояти. Другой – крепко держит трепыхающегося динозавра за холку. Пила визжит. Динозавр – тоже…
Вок не солгал – я уже встречался с ним. Ошибки быть не может. Тот же металлизированный скафандр с наплывами. Та же масть, расцветка и расположение крапинок, задумчивое и высокомерное, с позволения сказать, лицо. Но главным аргументом является конечно же отметина от моей неразорвавшейся пули. В том самом месте, где металлизация заканчивается и скафандр превращается в полупрозрачное желе, облекающее его не лишенное монструозной грации тело.
Темное пятно в асимметричном звездообразном углублений на фоне нежно‑песочной кожи. Справа. Именно там, куда отправилась пуля из моей «Сьюздали» в пещере над разрушенным кессоном аварийного контура.
Когда понимаешь, что имя твое – Судьба, под ногами разверзается пропасть.
Я мог убить пси‑мастера. Даже после того, как неразорвавшаяся пуля швырнула его в мутную водицу под моими ногами. Хватило бы двух‑трех выпущенных наугад гранат из «Тандера».
Кроверны живучи, но они тоже уязвимы, тоже смертны.
Если Эверт Вальдо прав насчет уникальной специализации пси‑мастера – в тот день война закончилась бы.
У меня в голове это просто не помещается. Трудно вообразить, что тогда под моим пальцем была Самая Большая Красная Кнопка.
У маленьких мальчиков – маленькие проблемы. У больших мальчиков – большие проблемы. У горстки штурмовых пехотинцев, которые взялись в одиночку выиграть войну, – проблемы любые. Вплоть до летального исхода.
Карлскрона и Рахими тревогу вовремя не подняли. Впрочем, и не могли. Патрульный сквад из трех турбоплатформ, который шел на предельно малой высоте между сопками, был замечен нашими радарами лишь на катастрофически близкой дистанции в считанные километры. Видать, расстрелянные нами стрекошвейки в последние мгновения все‑таки успели связаться со своими творцами.
Засекли нас турбоплатформы или нет? Прятаться или бежать? Куда бежать? Как прятаться?
Чтобы заметить нас внутри диспетчерской, надо специально приглядываться. Зависнуть буквально на расстоянии вытянутой руки от бронепластикового переплета – и вынюхивать, вымерять, прислушиваться.
Потому что пленочные экраны. Потому что стелс‑технологии. Потому что притаившийся внутри помещения пехотинец – объект в высшей степени неконтрастный.
– Всем замереть! – приказывает Свечников, опережая Вальдо, вроде как старшего офицера в нашей банде. Старший‑то он старший, но Вальдо – мыслитель и стратег, а в банальной тактике мы со Свечниковым побольше смыслим.
Никто не против. Кроме Вальдо.
– Может, разумнее все‑таки спуститься вниз на лифте и спрятаться под водой? – тихонько спрашивает Вальдо. Признает, значит, что по турбоплатформам он не эксперт. Тут уж Свечников в законе.
– Слишком поздно. Они засекут движение лифта.
Турбоплатформы приближаются. Они идут прямо на компрессорную башню. Точно, настучали на нас эти поганые стрекошвейки. Как пить дать настучали!
А может, и не только стрекошвейки. Я прикидываю…
Если наш посадочный катер подстрелили в нижних слоях атмосферы, значит, на экранах кровернской воздушно‑космической обороны мы точно засветились. Если засветились, то радары воздушно‑космической обороны вели наш разваливающийся катер, а потом, скорее всего, и планетолет до момента посадки. Вслед за тем они могли передать нас менее дальнобойным, но более точным радарам патрульного сквада.
Кровернскому патрулю не составляло, конечно, труда сопровождать такую контрастную цель, как планетолет, от района приземления до компрессора‑19. Это хорошо еще, что они не догнали нас на переходе.
После этого планетолет оказался под водой, исчез с их экранов и больше не появлялся. Выводы очевидны: где исчезла машина – там и проклятые однодышащие тли!
– Этого мало, ворэнт, – говорю я шепотом, словн кроверны могут – услышать мой голос прямо так, непосредственно. – Они начнут искать и найдут. Они знают, что наш планетолет здесь.
До Вальдо доходит мгновенно. Тут же его великолепный ум принимает единственно верное решение.
– Значит, милитум планетолета должен увести машину подальше.
Чудная антенна связи по‑прежнему торчит из эко‑брони кэпа. Планетолет совдем близко, так что никаких усилителей не требуется.
– Послушайте, а кроверны не запеленгуют нас при передаче командного пакета? – вполне резонно интересуется Тайша.
– Не должны. Я постараюсь настроить фокусировку импульса предельно точно.
Турбоплатформы уже видны невооруженным глазом. Они идут вровень с диспетчерской. Мы их видим – они нас нет. Но если кроверны нас все‑таки заметят, мощи их плазменных зарядов хватит, чтобы от нашей башни остался скромный огарочек.
Вальдо не комментирует свои действия – он просто действует.
Мы не знаем: установил он связь с планетолетом или нет. Загрузил ли командный пакет в бортовой милитум? Поднялся ли планетолет из‑под воды?
Я проверяю таймер. Мы находимся на поверхности Виндхайма двадцать семь минут. Еще три минуты – и южный полюс климатизации превратится в огненный котел. Если, конечно, «Юнгер» по‑прежнему цел, на что рассчитывать особо не приходится.
Турбоплатформы уже так близко, что можно в деталях рассмотреть длинную косую борозду, оставленную центаврианской зенитной установкой на лобовом фасе лидера сквада. В узких щелях между отдельными острыми зубьями летающего «кораллового рифа» ворочаются плазмометы.
Думаю, не одному мне при виде таких игрушек захотелось сходить по‑маленькому.
Вдруг сквад резко меняет направление полета. Тянутся бесконечные секунды… Несмотря на неожиданный маневр, два плазмомета наводятся аккурат на диспетчерскую. И все то время, которое требуется турбоплатформам, чтобы обогнуть башню, плазмометы продолжают проворачиваться в своих бронемасках, удерживая башню под прицелом.
А потом дрожащий воздух под днищем «коралловых рифов» пропитывается сотнями крошечных малиновых вспышек и весь сквад резко уходит ввысь, вслед за чем плазмометы начинают беглую залповую пальбу. К счастью, не в нас. А в сторону тех сопок, через которые мы выходили на компрессор‑19. Не прекращая испепелять останки лесов в затопленной долине, они споро набирают скорость и растворяются в дымке.
– Получилось! – Вальдо в восторге. – Планетолет все‑таки увел их!
– Кроверны решили, что все мы находимся на борту планетолета? – Мне лично очень хотелось в это верить.
– Именно, Серж! Именно! Проблема только одна: не вернутся ли турбоплатформы сюда после того, как сожгут планетолет? Ведь они его, увы, завалят, и довольно скоро. Ладно, к черту. Все равно мы тут…
Вальдо осекается. Ага. Сам понимает, что чудес не бывает. Убьет он пси‑мастера кровернов или нет – вопрос тонкий. А вот всех нас точно замочат.
Вальдо, может, памятник поставят. Я так и представляю такой себе уютный сквер в Анаграве или Москве… Петуньи и настурции на клумбах, ручные суслики поп‑корн клянчат. Голуби курлы‑курлы, подростки над руководством «Азбука петтинга» пыхтят…
А над всем этим наш красавец Эверт из стеклостали, опираясь на колонну, возвышается. И лицо у него такое – печальное и задумчивое. Типа «мне бы ваши проблемы!». А под памятником надпись золотится: «Эверту от спасенного Человечества». Потом еще интеркнигу напишут: «Смерть поправ». А потом и адвентюру сочинят.
Но все это про Эверта. А наши фамилии затеряются в длинных списках младших комбатантов, погибших в кое‑каком секторе Пространства при исполнении.
Нет? Тогда вспомните, как звали тех спартанцев, что помогали царю Леониду бить персов. Никак?
– Итак, пора заканчивать нашу прогулку, леди и джентльмены, – меняет тему Вальдо и с этими словами вновь включает консоль контроля технологических процессов.
На экране все по‑прежнему. Только в одном секторе летят кровавые брызги, которых раньше не наблюдалось. Пси‑мастер свежует второго дьяволенка.
Когда бортовой милитум, повинуясь приказаниям Вальдо, выдернул высадочный катер из полюса климатизации, до расчетного удара «Юнгера» оставалась одна минута.
Не завидую я Воинам Обновления. Когда до пси‑мастера дошло, что скорлупка земного производства, оторвалась от поверхности планеты и очень‑очень быстро рванула в неизвестном направлении, он отшвырнул прочь динозавра и сразу же метнулся в пилотскую кабину.
Держи карман шире! Двери захлопнулись прямо перед его носом. Открыть их сейчас мог только член Действительного Правительства!
Моя Севериночка заплакала в голос.
Ну держитесь, мучители всех рас и физиологии, никому мало не покажется! Да за слезу сиротки правительственный штурмовой пехотинец готов разнести полмира, если хотите знать!
Шбаланке, похоже, пытался пси‑мастера как‑то урезонить, но контакт был утрачен. Атмосфера доверительных переговоров враз сменилась глубокой взаимной подозрительностью и неприязнью, хе‑хе. Скафандр пси‑мастера покраснел, по нему побежали быстрые желтые искры. Желеобразный герметик замутился и потерял прозрачность…
– Вальдо вызывает «Юнгер», вызывает «Юнгер»…
Связи с рейдером не было. Таймер пошел на тридцать первую минуту, но по‑прежнему ничто не намекало на массированный удар по полюсу климатизации…
Выжигая воздух дюзовым выхлопом и оставляя широкий флюоресцирующий след, высадочный катер, как чудной низколетящий метеор, на мгновение показался в нашем поле зрения и сразу исчез где‑то внизу, у подножия башни.
Ну что, пошли?
Пошли!
Широченный пояс бронепластика был выпарен взрывом одной‑единственной гранаты «Тандера». И все мы прыгнули вниз. Одновременно. С полуторакилометровой высоты.
– Ура‑а‑а‑а!
– Убью!
– Люблю!
– Гады!
– Центавр!
А что еще кричать, когда летишь вниз, как глупый тяжеленный мешок костей и высоких технологий, без парашюта, и надеешься только на быстроту милитума и чуткость сенсоров?
Не пустые страхи, между прочим.
У нас‑то глидеры включились исправно. И аккуратно погасили на последних пятидесяти метрах всю инерцию падения. А вот у Файзама Рахими сбойнул управляющий контур – он грузно вошел в воду, расплескивая ее с такой всепобеждающей мощью, что на мгновение открылось неряшливое дно. Там он и сгинул.
Произнести нечто подобающее случаю мы не успели. Потому что прямо перед нами был катер. Он совершил полужесткую посадку примерно в том месте, где мы прятали планетолет.
Катер значительно выше планетолета и поэтому ушел под воду не больше чем на треть. Левый хвостовой стабилизатор при посадке оторвался. Вместе с ним разрушилась часть обшивки пассажирской палубы. От пробоины вниз тянулась трещина, которая пересекала по вертикали и грузовую палубу.
– Ты зачем разбил катер, Эверт?! Там же Северина! – Я с удивлением обнаружил, что осатанел до самой точки закипания. Еще немного – и превращусь в чистую энергию ненависти.
– Я не мог посадить его иначе, Серж! – пролаял Вальдо. – Милитум – тот вообще отказался бы совершать посадку в таком месте. Скажи еще спасибо, что я не грохнул катер вместе с пси‑мастером о ближайшую сопку! Эх, погубит Содружество мое малодушие…
Люки катера были распахнуты настежь. Аппарель грузовой палубы Вальдо перед нашим прыжком заблокировал, чтобы монстры из свиты пси‑мастера не могли вырваться на волю. Однако, судя по чавкающим и всасывающим звукам, медузомоллюски не желали мириться со своей участью похороненных заживо.
Неужели тварям достанет дури разрушить дебелую обшивку катера и выбраться на волю? Но для этого ведь требуется воистину дьявольская сила!
Кто их знает, сволочей. Удалось же им тогда продраться внутрь аварийного контура вместе с небесным наводнением… Свечников, видимо, думал о том же:
– Карлскрона, на гребень вала! Наблюдать за трещиной. Если оттуда полезет всякая плесень – крой ее из
«Тандера»!
Ну а мы, конечно, рванули к пассажирским люкам. Куда там! Взметнулись сплетенные из воды щупальца. Одна группа перегородила шевелящимся хищным частоколом дорогу к катеру, другие начали охоту за нами.
– Стреляйте в них из «Сьюздалей»! Это помогает! – крикнул я и подал положительный пример, поливая взбесившуюся воду активными дулями. – И уходите на высоту, там не достанут!
С такими же щупальцами мне довелось повстречаться в аварийном контуре Копей Даунинга. Только тогда пси‑мастер был, наверное, не в ударе. Потому что сейчас щупалец было больше и действовали они куда успешней.
Все потонуло в вое реактивных автоматов.
Заорал как резаный Лесь‑Николай. Бухнул «Тандер» Карлскроны. И еще два раза. Я с ужасом увидел, как верхняя часть туловища разорванного надвое Гайдамаки шмякнулась на крышу катера. «Сьюздаль» в его судорожно сжатых пальцах продолжала стрелять. Пули рвали из компрессорной башни куски раскаленного пластика…
А не пошли бы вы все! Краем глаза отметив, что с Тайшей все в порядке и она, умница, пытается держаться поближе ко мне, я резко пошел вверх и вперед. Завис прямо над катером, благо высота, на которую я поднялся, повзоляла избегнуть встречи с направляемой пси‑мастером безликой смертью.
Несколько водяных щупалец бесновались у верхнего люка, перекрывая проход на пассажирускую палубу катера. Другой дряни, правда, видно не было.
Ну здоров воевать пси‑мастер! Спасибо еще, он прямо по нашим мозгам влепить своей телекинетической энергией не может, а то вообще передавил бы нас, считай, ногтем, как ту самую тлю.
Ни Вальдо, ни Свечникова, ни Беаты, ни Кизи… Никого. И только Карлскрона, занимавшая сравнительно безопасную позицию на гребне вала, напряженно всматривается в развороченный борт возле грузовой палубы.
В сумбуре боя вечно упускаешь что‑то важное. Может, опытные сержанты и умеют замечать абсолютно все. Я – не умею.
– Карлскрона, где наши?
Ответа я не получил. Огненный смерч стер Карлекрону с Альбертовой сетки Пространства, обернул пышным саваном белого пара, подарил экосфере Виндхайма.
Турбоплатформы вернулись! И на этот раз они своего не упустят.
Пришла пора логики для бедных.
Над головой Шулу я только сейчас заметил люк. Ну да все правильно, там запасной ход и расположен. Оттуда он и спрыгнул к нам.
Снаружи донесся победительный рокот. «Неужели! „Юнгер“?» – обрадовался я.
Нет, это был всего лишь грозовой фронт, приближение которого десять минут назад пророчила нам Карлекрона. Удивительное дело – каких‑то десять минут назад! А самой Эстер уже и нетути…
С сокрушительным ревом ударил ливень. Судя по аритмичной дроби – вперемежку с градом.
Мы поднялись на пассажирскую палубу. Шулу я взял, под мышку. Без моей помощи вернуться наверх ему было бы непросто – легкую откидную лесенку «Тандеры» выжгли начисто.
«Вечно я посреди всякого дерьма катаю на себе этих Воинов Обновления», – подумал я, вспомнив Глокк и полеты с псевдо‑Дюмулье.
В первое мгновение мне почудилось, что Воинов Обновления убила жесткая посадка. Останки Шканиль и Чи выглядели именно так: как будто их расшибло резким ударом о стену, а потом швырнуло на пол.
Но потом я заметил Шбаланке с выпущенными наружу бурыми кишками.
И Тепеу, буквально разорванную на куски.
И Чи, сильно обожженую и изувеченную. Бедняжке наверняка досталось раскаленными газами от разрывов наших гранат.
– Вот так, Эверт. Вот так, – пробормотал я.
Черт, а что еще сказать?! Я искренне пожалел, что не пристрелил проклятого капитана там, внизу. Сейчас клинч прошел. Только болело сердце по погибшей Тайше.
Дальше проход загораживала неподвижная туша медузомоллюска. Он выглядел каким‑то сдувшимся, уменьшившимся едва ли не в четыре раза.
– Это он их убил? – поинтересовался Вальдо у Шулу.
– Да.
– Как вы его остановили?
– Хозяин Действия умеет обращаться с любыми животными, – гордо ответил Шулу. – А Мастер Мыслей, как оказалось, нет. Когда малый хип‑полетел, твари взбесились. Когда упал – одна полезла сюда. Я бы успокоил ее быстрее, да долго искал свой ветерок смерти. Нашел.
А вот и пси‑мастер. Ну слава богу, хоть одна живая душа!
Я уже не знал – плакать или начинать потихоньку смеяться. На этом уроде по‑прежнему висела нелепая и страшная свежая шкура белого динозавра. А сам пси‑мастер был в высшей степени ловко втиснут в невиданную сетку, состоявшую из живых волокон. Эти удивительные волокна, вроде толстой паутины, но, по всей видимости, исключительно прочные, тянулись… к тем самым «лимонам», которые я в свое время видел попискивающими на полу кают‑компании «Юнгера»!
Только теперь эти штуки не пищали. Они были прилеплены к полу и потолку, прочно заякоривая спеленутого сетью пси‑мастера.
Верховного кроверна держал под прицелом Хоб‑Тох. У мирного Хозяина Знания был в руках предмет, напоминающий две большие расчески, укрепленные на рожках по бокам пистолетной рукояти. Такой штуки я раньше не видел. Вместительными оказались мешки у Воинов Обновления…
Напряженность позы Хоб‑Тоха и, главное, действующее на нервы жужжание‑дребезжание, которое создавали мелкие искорки, перебегающие между зубьями «расчесок», подсказали мне, что в руках у Хозяина Знания – смертоносное оружие, а не какой‑нибудь там фен‑стерилизатор.
Ну и хитрецы! «Разговаривая о мире, готовься к войне» – это Воины Обновления, похоже, понимали очень хорошо. И, направляясь на мирные переговоры с пси‑мастером, запаслись не только подарками, но и пилюлями. Вот и Шулу некий «ветерок смерти» упоминал, и «лимончики» эти антикварные…
Вок, Хозяин Намерений, сидел на полу в огромной луже воды. Его раскосые глаза были прикрыты. Там же, рядом с ним, копошилась на полу Вукуб‑Цикин. Она возила «лимоном» по полу, словно игрушечной машинкой, и приговаривала «др‑р‑рын‑дын‑дын!»
Живая!
Моя Севериночка столько вытерпела, что даже не плакала. Отшвырнув «машинку», она стала теребить Вока за рукав и тихонько залепетала нечто вроде «па‑па».
Душераздирающее зрелище. –
Я подхватил крошку на руки. Стоило мне это сделать, как я ощутил толчок удивительного, волшебного, тепла. Мягкая волна подкатила к затылку, с легким покалыванием вошла в мозг… А потом, отразившись от черепного свода, опустилась вниз по позвоночному столбу.
– За что вы его так? – спросил я у Шулу.
– Мастер Мыслей вел себя неразумно. Он приказал воде убивать. Вода пришла в малый хип и напала на Хозяина Намерений. Пришлось попросить Мастера Мыслей не делать этого.
– Хозяин Намерений мертв?
– Хозяин Намерений жив. Но очень утомился.
– Вы убьете Мастера Мыслей?
– Нет. Всем надо успокоиться и поговорить. Но Хозяин Слов повстречал свою смерть. А Хозяин Намерений отдыхает. Поодиночке ни я, ни Хоб‑Тох не можем хорошо говорить с Мастером Мыслей. Вы все испортили, люди Хищного Тулана. Я говорил, когда мы улетали: надо убить ваш хип. Хозяин Намерений не позволил. Он набрался лишней чести от вашей хип‑водительницы. Хищный Тулан портит…
– Конец прекрасной эпохи, – резюмировал Вальдо.
Его «Сьюздаль» была нацелена кроверну точно в центр груди. Вальдо оставалось лишь нажать на спусковой крючок. Что он и сделал.
Щелчок, писк.
Я машинально покосился на индикаторы его «Сыоз‑дали».
В обоих рукавах автоматической подачи закончились патроны! Хорошая штука, наверное, эта экспериментальная экоброня, да вот только чудес не бывает. Боезапас у нее в два раза меньше, чем у обычной!
Вальдо выматерился на своем родном португальском языке и полез за магазином.
– Эверт, не надо! Пленных не убивают!!!
Вальдо достал магазин.
Хоб‑Тох, который до этого не проронил ни слова, резко обернулся.
– Мастер Мыслей должен жить, – тихо сказал он. – Не шевелись, иначе я убью тебя.
Снаружи раздался нарастающий грохот. Не очень‑то похожий на гром…
Пси‑мастер не собирался ждать милостей от природы. Он уже не верил Воинам Обновления. А кроме того, он видел прямо перед собой двух опасных животных с реактивными автоматами.
Хищных, отвратительных тварей, которые несли планетам экологические катастрофы, противились справедливости и были в высшей степени неразумны. Твари пришли убить его! В этом пси‑мастер, конечно, не сомневался.
Стоило Хоб‑Тоху отвлечься, как вся вода, разлитая по полу пассажирской палубы, мгновенно схлопнулась в тонкую длинную змею. Переливчатый бросок – и Хоб‑Тох отлетел к стене. Несколько витков водяной змеи ломали кости его правой руки.
Вальдо сразу же вставил магазин. Щелкнул фиксатор.
Как я до этого додумался? Да никак. Все решилось, похоже, без участия моего разума. Я почувствовал новый толчок теплоты во всем теле и выстрелил. Активная пуля вошла Вальдо в толстенную подошву правого глидера, где проходят контуры управления и энергоснабжения экоброни. Взрыв подбросил Вальдо вверх. Когда он шмякнулся обратно на палубу, то не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой. Его «Сьюздаль» тоже была обесточена. Вальдо, таким образом, оказался пленником собственной экоброни, совершенно беспомощным при заглушенных сервоприводах и очумевшем милитуме. Неплохо придумано, правда, Эверт?
Притихшая Северина по‑прежнему сидела у меня на сгибе левой руки. В правой я сжимал «Сьюздаль».
Я подскочил к пси‑мастеру вплотную. Ствол «Сьюз‑дали» уткнулся ему прямо в брюхо.
– Кого один раз не дострелили – того повторно не расстреливают, слыхал преданье старины глубокой? – заорал я, будто пси‑мастер мог понять мои дикарские завывания. – Убирайся отсюда со всей своей блядской бандой, ты понял? Ты понял меня?! Я хочу сохранить тебе жизнь, рыба ты безмозглая!
«Однодыщащий из числа убивающих планеты умеет говорить?» – шевельнулась у меня в мозгу слабая, какая‑то слепая мысль.
Мысль была явно не моя. Так чья же?!
– Это ты сказал?
«А это ты сказал?»
– Да, это сказал я, Сергей ван Гримм. Мы встречались в подземельях на Глокке.
«Помню. Как ты говоришь?»
– Все дело в ней. – Разумеется, я имел в виду Северину.
Там, снаружи, в окрестностях компрессора‑19, творилось что‑то ужасное. Ревел приблудный ураган. Катер крепко тряхнуло взрывной волной.
Я подумал, что там, наверное, уже полным‑полно кровернов. Патрульный сквад вызвал подкрепление.
Мы окружены. У нас нет и одного шанса из миллиона. И все такое…
– Дело не только в ней, – ответил кроверн. – Ты умеешь говорить и сам, я чувствую это. Иначе маленькое существо не смогло бы помочь тебе. Правда, без маленького существа ты пищал бы так тихо, что я мог бы и не расслышать.
– В таком случае, я не знаю, что ответить. Я не знаю, как именно говорю.
«Очень любопытно…»
Очень любопытно! Ему, находящемуся на волосок от гибели, было, видите ли, любопытно!
Зря Вальдо собирался его убить. Очень зря. Эти два ученых психа нашли бы общий язык.
И они, кстати, его нашли. Но это уже совсем другая история.
«Выходит, среди убивающих планеты есть разумные существа. Отчего же вы ведете себя столь неразумно!»
– Мы постараемся исправиться, – сбрехнул я первое, что подвернулось на язык. – Но теперь ты видишь, что нельзя нас убивать. Мы, например, убивали кровернов только ради самообороны.
«Да. Я начинаю сожалеть, что спасал планеты, убивая при этом потенциально разумных существ. Но вам придется заняться планетами собственноручно».
– Может быть, ты научишь нас этому?
Я чувствовал, что пора ковать железо, пока горячо. Ведь сейчас я был главным дипломатом Содружества, черт побери!
«Нет. Не научу».
– Почему?
« Технологии вы знаете и без меня. Остальное – это дар, а не навык. Ему научить нельзя. А теперь отпусти меня. Я чувствую близость своего брата. Он зовет меня к себе».
– Чем занимается твой брат?
«Другим искусством, не знаю, как тебе объяснить. Я могу лечить мир. Он может его построить».
– Как?!
«Он зажигает звезды и делает планеты. По ту сторону времени».
По ту сторону чего? Вре‑ме‑ни? Что он хочет этим сказать?!
«По ту сторону» – это либо в Вечности, либо в Прошлом, либо в Будущем. Я бы так понимал…
Неожиданное, колючее и страшное подозрение шевельнулось в глубинах моего сознания. Пси‑мастер воспринял его как прямо поставленный вопрос. Слов мне не потребовалось.
«Я полагаю, что сообщил уже достаточно. Все, что я могу сообщить про своего брата, не будет иметь отношения к тебе и твоим родичам. К тебе и твоим родичам имеет отношение такое мое слово. Вы будете занесены в наш кадастр потенциально разумных рас. Мы не будем убивать вас, я не буду лечить ваши планеты. Это продлится треть того времени, которое требуется свету, чтобы преодолеть расстояние от этой планеты до вашей…»
«Примерно сорок стандартных лет», – прикинул я.
– Ван Гримм, ты с ума сошел? Болтаешь сам с собой, чушь какую‑то молотишь! Сережа, эй! Э‑ге‑гей!
Этот новый голос прозвучал в моих наушниках, отнюдь не в моем сознании. Неожиданный и нежданный. Не менее десяти секунд мне потребовалось, чтобы вернуться к реальности и сообразить: говорит Иштван Радуль, первый комендор «Юнгера».
– «Юнгер»?! Где вы?
Радуль шумно выдохнул. Кажется, он испытал грандиозное облегчение.
– В километре от тебя, солдафонская твоя башка.
– Вы сели на планету?!
– Пришлось. Благо это рейдер, а не крейсер. Не уверен, правда, что нам посчастливится взлететь. Почему не отвечают Вальдо и Свечников?
– Ворэнт, кажется, погиб, а Вальдо… У Вальдо повреждения. Экоброня обесточена. Что там снаружи происходит?
– Это надо видеть. Но в целом – ситуация под контролем. Пока что. Вам нужна помощь?
– Нет. То есть да. Да, нужна! Пришлите человек шесть на каком‑нибудь транспортном средстве!
– Ишь чего захотел… Разве что на шагающем погрузчике?
– Да хоть на инвалидной коляске. Я Вальдо в одиночку не дотащу, это три центнера! А с местными «же» – и все четыре. Главное, у меня тут еще один подарочек…
Который, хм, вовсе не подарочек…
И в этот момент уста разлепила моя бесстрашная Севериночка. А может, она сказала то, что сказала, не размыкая губ:
– Хороший. Убью.
И махнула на страшного кроверна ручкой.
* * *
Я ожидал увидеть что угодно, но только не это.
Дождь и ветер ослабли, град совсем прекратился. Дымка исчезла. Местность теперь просматривалась на десятки километров. Очистилось и полукружие залива. Вдали, у противоположного берега, угадывались циклопические сооружения кровернов.
Посадочные гусеничные группы «Юнгера» уходили глубоко в размякшую, жирную землю. Рядом с компрессорной башней рейдер не казался таким уж большим.
Между озером и сопками зияли три громадные воронки. Лаконичное свидетельство гибели патрульного сквада турбоплатформ. Там смешались с четырьмя стихиями убийцы нелюбезной Карлскроны и моей отчаянной красавицы, Тайши Вассерфаль.
Сомневаться в том, что над турбоплатформами потрудились батареи ближней обороны «Юнгера», не приходилось. Точнее – потрудилорь то, что от этих батарей осталось. Рейдер смахивал на кашалота, который выдержал схватку с грандиозным спрутом, а потом долго уходил от целой своры оголодавших касаток.
Антенна гиперсвязи огромной угольно‑черной кляксой растеклась по корме. Выгоревшая до каркасов правая группа планетарных двигателей походила на клетки, из которых только что вырвались на свободу осатаневшие от бескормицы драконы планеты Сира. Две из трех батарей ближней обороны тоже были сожжены.
Весь корпус «Юнгера» был покрыт черными и рыжими полосами, вмятинами, выбоинами. В нескольких местах виднелись обугленные заплаты из так называемого «быстрого стекла», которым система живучести автоматически латала пробоины…
– Сениор флэг‑лейтенант, как вы отважились идти на посадку? Ведь «Юнгер», похоже, взлететь уже не сможет?
– У нас не было выбора, капрал. Мы выполняли приказ.
– Чей? – не понял я. Что, впрочем, было вполне
простительно для экс‑вице‑покойника.
– Разумеется, капитана Вальдо.
– Так ведь приказ был уничтожить пси‑мастера кровернов любой ценой!
– За ценой мы не постояли. Под огнем станций противокосмической обороны «Юнгер» вышел на позицию для торпедной атаки южного полюса климатизации за две минуты до назначенного срока. Но все наши торпеды сбили. Рейдер был вынужден спешно отступить под угрозой уничтожения корабля. В этот момент к Виндхайму прорвался центаврианский крейсер. Он связал боем кровернские корветы, благодаря чему нам удалось оторваться от преследователей. Боезапас тяжелого оружия класса «космос‑космос» и «космос‑поверхность» был израсходован полностью.
Тогда корветтен‑капитан Голдсмит приняла решение совершить посадку в зоне экстерминации и взорвать пси‑мастера вместе с рейдером. Космофлот выполняет приказы всегда, капрал.
В этих словах Радуля мне послышался укор в мой адрес. Не хотел ли лизоблюд Иштван намекнуть, что живой кроверн, который сейчас маячил рядом со мной на спине посадочного,катера, свидетельствует о моей измене?
– Штурмовая пехота тоже, сениор флэг‑лейтенант, – вставил я, вроде как намека не понял.
– Разумеется, капрал. Так слушайте же. Мы рассчитали траекторию и уже вошли в атмосферу, когда получили уточненные координаты борта‑один. Оказалось, что они изменились и полностью совпадают с координатами вашей боевой группы, которые транслировались в авто матическом режиме с компрессора‑19. У нас с корветтен‑капитаном возникли разногласия. Голдсмит полагала, что пси‑мастер по‑прежнему находится в южном полюсе климатизации. Я же ратовал за то, чтобы совершить посадку рядом с компрессором‑19. Другие офицеры согласились со мной. Мы с Кумаром временно отстранили Голдсмит от управления кораблем, и вот мы здесь. Красный скат рядом с тобой свидетельствует о том, что мы не ошиблись.
…Грозовой фронт, который прошел здесь, не был обычным грозовым фронтом. Дождь не был обычным дождем, град не был градом. Мы стали свидетелями последней фазы климатизации Виндхайма.
И сопки, и глиняные валы в озере, и вся равнина до самого моря была засыпана толстым слоем рыхлых, неряшливых хлопьев ядовитого синего цвета. На уцелевшем хвостовом стабилизаторе катера сидела Беата Даль. С сигареткой– в зубах. Без гермошлема. Живая!
Это не умещалось в голове.
Требовались разъяснения.
Срочно.
Немедленно!
– Когда мы во главе с Вальдо попытались прорваться на грузовую палубу, я шла замыкающей в группе. Одно из водяных щупалец выдернуло меня из пробоины и утащило на дно. Какое‑то время я отбивалась от него под водой. Потом щупальце исчезло и я вырвалась на поверхность. Милитум сообщил, что экоброня разрушена, cистема регенерации вышла из строя. Обзорное стекло тоже было разбито. Экстренная кислородная маска тоже отказала. И тут пошел этот удивительный дождь, nocыпались семена…
– Какие семена?
Беата протянула мне открытую ладонь. На ней лежал граненый наконечник стрелы длиной четыре дюйма.
Конечно, не наконечник стрелы, нет.
Семя неизвестного растения, заключенное в твердую черную кожуру с мелкими шипами. Там, где у этого «наконечника» полагалось находиться древку стрелы, из семени торчали три острых желто‑зеленых хвостика‑роска.
– …И когда я уже почти потеряла сознание отравления, дышать неожиданно стало легче. В дождевых каплях содержался какой‑то удивительный катализатор. В результате химической реакции летучие циады были связаны и выпали в твердом виде как серые хлопья. А из воды, находящейся на поверхности почвы Виндхайма, выделился дополнительный кислород. Теперь на Виндхайме можно дышать полной грудью, Серж. Только виски ломит и уши болят, – виновато усмехнулась Беата. – Давление в полтора раза выше стандартного.
Кто‑то тронул меня за локоть. Я вздрогнул. Этс просто не может быть, ведь я в экоброне! Она не зволяет ощущать прикосновения непосредственно!
Пси‑мастер, о котором я как‑то уже начал забывать. Обновленный пейзаж Виндхайма, «Юнгер», Беата это полностью поглотило мое внимание. Да и Северину я тоже перестал воспринимать как что‑то отдельно от моего тела, значимое самостоятельно – так ладно усиделась на моей левой руке. Усталости я не чувствал ни малейшей, ведь Северину удерживали силовые приводы экоброни, а не мои мышцы.
И вот – это прикосновение пси‑мастера.
Его хвост даже не касался экоброни, остановившись в нескольких дюймах от моего правого предплечья. Но у меня возникло отчетливое ощущение, будто он прошел сквозь нее и вступил в прямой контакт с моей кожей!
– Что?
«Ты, твои люди, твой корабль пришли сюда, чтобы убить меня, – сказал пси‑мастер. – Но ты отвел смерть. Ты спас не только меня, но и всю свою потенциально разумную расу. Потому что на мою смерть мой брат ответил бы полным уничтожением твоих родичей. Мой брат очень любит меня, но вам этого не понять… Итак, ты заслужил право на истину. Я хочу, чтобы ты увидел то же, что вижу я сам. В меру твоей слепоты, разумеется, ибо полная мера истины тебе Недоступна. Удали покровы со своей головы».
Я покосился на Беату. Жива старушка и без «покровов». Вроде даже чувствует себя неплохо.
Огляделся по сторонам. Хоб‑Тох, оклемавшийся Вок и Шулу уже успели снять шлемы своих легких гермо‑костюмов. Тоже вроде в добром здравии пока что.
Эх, была не была!
Я приказал милитуму откинуть шлем на спину. Тот переспросил. Я повторил. А надо ли все‑таки? – не унимался милитум. Зона боевых действий, как‑никак! И фонит чуть выше обычного.
Надо, надо.
Чпок!
Шлем шмякнулся за спину. Мне в рожу, словно лож‑ножелудок растения‑хищника на длинном стебле, сразу же бросилась экстренная кислородная маска. Содрал и ее. К черту! Хочу раз в жизни подышать воздухом зоны боевых действий!
Но не успел я насладиться сложным ароматом жженой плоти, горелой брони и морской свежести, как на мою макушку легла…
…Я утратил человеческую телесность. Но и кровенской не обрел, хотя ожидал чего‑то в этом духе.
Пять человеческих чувств выродились в одно‑единственное: осязание. Но это чувство перестало быть привычным, одномерным осязанием. Пожалуй, его следовало бы назвать «умным» осязанием. Я обрел целое соцветие новых непривычных ощущений, которым врядли смог бы подобрать имена и доктор философии.
Я ощущал свои многослойные внутренности и разнообразие своей новой «кожи», различая при этом тончайшие оттенки происходящих во мне процессов. Если бы у человека нервные окончания в кровенох сосудах, в легких и внутри сердца получили каждое отдельному милитуму‑анализатору – вот тогда что‑то подобное мы бы и чувствовали, наверное.
Я ощущал, как струятся во мне жизненные соки – магма и вода, сжатый грандиозным давлением металл – жидкие литий, натрий, железо. И не просто ощущал, но понимал еще и смысл этого сложнейшего метаболизма. Метаболизма целой планеты.
Мое знание не было бесстрастным. Я испытывал эмоции. Их было три: гордое спокойствие, наслаждение происходящими внутри меня процессами и гордость от знакомства с самим собой. Самим собой равным возрастом звездам, почти бессмертным, почти неуязвимым.
Я бы сказал еще вот как: меня радовал прирост сложности.
Я помнил, что некогда был шаром, купавшимся в беспощадных лучах другого, гораздо большего шара, который, в отличие от меня, горел ослепительным светом. Я же по сравнению с ним был холоден и мал. Я кажется, тогда еще не понимал, где "я", а где «он». Именами мне казалось, что есть только «мы», которому равно «мне».
Потом я постепенно становился самим собой и обнаруживал, что делаюсь все сложнее. Моя поверхность покрылась твердой подвижной корой. Кое‑где на этой коре появилась вода. Выше, над корой и водой, клубились газы.
И все это тоже был Я!
Я заканчивался где‑то высоко, на границе вечного холода, из которого некогда возникли мои чувства и моя память. Но отчетливой границы не было. Я словно растворялся в этом холоде, врастал в него, а он – в меня. И это тоже было интересно.
Большой ослепительный шар жегся теперь не так сильно. Его лучи прогревали мою поверхность, трепали (словно гриву – подсказало человеческое сознание, сознание Сержа ван Гримма) мою газовую оболочку. Эти лучи были вполне осязаемы. Я чувствовал, что моя и без того нечеткая верхняя граница под их давлением размазывается еще больше. Там, в холоде и пустоте, в нее иногда входили плотные тела маленьких чужаков: ледяных, каменных, железных.
Иногда эти чужаки растворялись в моей оболочке. Иногда – падали прямо на меня, мне было щекотно. Двум крупным созданиям удалось даже проломить мою каменную броню до самой теплой мантии. Это тоже был прирост сложности, и поначалу я обрадовался.
Но потом я познал четвертую эмоцию: страх. Я понял, что, если бы создания, прилетающие из холода, были крупнее, они смогли бы разорвать меня на части.
Я был немного знаком с разрушением. Я чувствовал, как разваливаются некоторые чужаки в моей газовой оболочке. А время от времени обмен веществ внутри моего организма приводил к выбросу огромных камней. Они сталкивались друг с другом и разлетались вдребезги.
Но крупные чужаки не появлялись вовсе, и я успокоился. Тем более, что на границе твердой и воздушной поверхностей начались некие новые процессы. Интереснее всех предыдущих!
Возникла жизнь.
Я знал, что произвел ее сам, но в то же время не знал, как именно. А можно было считать иначе: жизнь возникла помимо моего участия. В том же смысле, в каком помимо моего участия дули ветры и выплескивались потоки магмы.
В конце концов я воспринял новую жизнь как неотъемлемую часть себя.
Сложность прирастала теперь куда быстрее. Наслаждение росло. Формы жизни были очень мелки, и в высшей степени любопытны. Они отличались от все известного мне ранее тем, что умели воспроизводить самих себя с большой точностью, и при этом постешно, исподволь изменялись, приходя к новым, еще более интересным формам. Меня веселили эти новшества.
Я научился, немного им подыгрывать, управляя ветрами, магнитным полем, циркуляцией воды и химических элементов. У меня возникло нечто, напоминающее созидательную, а не созерцательную волю. Или лишь казалось, что дождь идет по моей воле? Но чья воля в таком случае стояла за всем этим, если я постиг понятие воли, и…
(Тут я, Серж ван Гримм, и без того «потерявший знание», едва не потерял его повторно и окончательно. Эта область планетарного мышления, видимо, относилась к «полной мере истины», которую мне познать было не суждено. Мои восприятия оборвались и возобновились в совсем другом «соцветии осязаний».)
…И тут снова появилось нечто новое. Это были подкидыши – формы жизни, не имевшие ко мне никакого отношения. Они появились в маленьких горячих железных чужаках. Но эти чужаки не растворились во мне и: разбились о мою кору.
Они опустились плавно. То есть так, как – не бывает и не может быть.
И хотя спускались они плавно, жглись эти чужаки так, словно были кусочками того большого лучистого шара, с которым мы некогда делили одно "я" на двоих.
Кажется, они могли сжечь меня без остатка!
И снова пришел страх.
Потом стало еще хуже. Сложность этой чуждой жизни была мне недоступна и, следовательно, неинтересна. Кроме того, жизнь эта была не во всем схожа с жизнью на моей поверхности. Много предметов из железа и недоступных моим восприятиям веществ, мертвых веществ, вели себя не так, как я привык.
Они двигались, будто живые. Они умели взлетать в воздух и подыматься вверх по склонам гор. Действовать подобным образом – свойство жизни, я знал. Но жизни в них не было.
Из этих предметов настоящая, но чужая жизнь иногда выходила, иногда заходила обратно внутрь. Я пытался сделать так, чтобы чужая жизнь стала моей жизнью, но ничего не…
(Здесь снова был обрыв. Какая‑то леденящая кровь тайна содержалась и в этой области планетарного мышления.)
А потом чужая жизнь начала убивать меня. Они не могли убить меня сразу. Однако они действовали методично и очень успешно.
Я испугался, как никогда раньше.
На мою поверхность обрушились сотни чужаков из холода. В тех местах возникли острые иглы высотой с гору. Иглы время от времени вспыхивали невиданным пламенем, от которого, казалось, веет самим небытием.
Жизнь на поверхности вокруг этих игл умирала полностью.
Чужаки разрушали все. Из‑за них изменилась циркуляция жидкостей внутри и снаружи моего тела. Моя воздушная оболочка испортилась. Часть жизни ушла из нее насовсем. Потом жизнь стала убывать и на моей поверхности.
Так моя сложность, достигнув своего предела, пошла на убыль. И все по причине чуждой сложности, которая не вызывала у меня ни наслаждения, ни ликования.
По моим меркам я бы умер удивительно быстро, потому что вдруг узнал еще одну страшную истину: мое тело, мои недра – это не одно и то же. Похоже стоит жизни уйти из моей поверхности, а самой поверхности утратить некоторую долю сложности – и я останусь почти совсем без осязания.
Что произойдет после этого – я не знал. Но было предположить, что осязание со временем будет утрачено полностью. Смогу ли я жить без наблюдений собой? Или же вернусь в то состояние, когда "меня не было? Может быть, я стану частью чьего‑то большего, уже не «моего» сознания?
И вдруг я ощутил присутствие Его.
Будучи тоже частью другой, чуждой жизни, Он единил свое сознание с моим. Он узнал мою боль и страхи.
С ним пришла Его жизнь. Эта жизнь тоже появь на моей поверхности в раскаленных чужаках и тоже несла предметы из неведомых веществ. Но страха уже не было. Потому что Он дал мне понять: сложное прервется.
Новые гости быстро превратили чуждую жизнь, грозившую мне гибелью, в неживую часть меня. И сделал так, чтобы из страшных игл, воткнутных в мою поверхность, ушло небытие. И хотя эти иглы остались стоят своих местах, в них больше не содержалось ничего угрожающего. Вода, почва, ветер и моя жизнь рано или поздно сделают их крошечной и безопасной частичкой меня.
А потом началось нечто совсем уж необычное.
Мою воду, мою почву, мой ветер пронзили части неведомого, но жизнетворящего‑пламени. Новые вещества вошли в меня. То, на что моей воле потребовалось огромное время даже в том случае, если бы я смог волю задействовать, произошло почти мгновенно…
Дальше шел настоящий припадок радости по поводу очередной суперсложности, а еще дальше – полнейшая невнятица. Оргазм, можно сказать.
Пси‑мастер не смог больше удерживать мое сознание. Я заорал благим матом и свернулся до размеров старого доброго сапиенса по имени Серж ван Гримм.
Но я так понял: то, что провернула техника кровернов под руководством пси‑мастера, больше всего походило на ухватки китайских медиков. Кроверны сделали несколько умелых растираний сложносоставными мазями в сочетании с интенсивной прицельной иглотерапией. Но – в масштабах планеты.
А можно было понять и совершенно иначе. Пси‑мастер вступил с планетой в технически сложные эротические отношения.
Но это совсем уже не лезло в ворота моего скромного восприятия, а потому я покраснел до корней волос. Редкий случай, когда подобные мысли меня смутили. И показались едва ли не кощунственными, хотя с другой стороны…
«Действительно, понимать можно по‑разному. В обоих случаях ты не совершаешь грубой ошибки, – успокоил меня пси‑мастер. – Я думаю, ты еще лучше поймешь нас, если…»
Хвостовая присоска пси‑мастера снова потянулась к моей несчастной макушке.
– Спасибо тебе. Спасибо, – зачастил я. – Но я чуть не сошел с ума. Думаю, этот полезный эксперимент было бы интересно повторить. Но позже. Позже. –
Я умоляюще поглядел на летающую рыбу в красном скафандре так, как, наверное, в два года смотрел на свою мамочку, подносящую к моему рту ложку вязкой детской каши «Беовульф». – Лучше просто ответь мне на два вопроса. Два элементарных вопроса. Хорошо?
«Хорошо». – Пси‑мастер убрал присоску и свернул хвост калачиком. Кажется, он немного обиделся.
– Так что же это получается: планеты действительно, по‑настоящему мыслят? Как мы?
«Ха‑ха‑ха‑ха‑ха, ха, ха‑ха» – примерно так я воспринял телепатему пси‑мастера. Хотя, конечно, он не смеялся, а просто источал образы, которые казались ему смешными.
Как я узнал позже, смешными вещами кроверны считают в основном логически несовместные объекты. Например, круглые квадраты, черных меоравиолей и созданные Всемогущим Существом камни, которые Всемогущее Существо не в состоянии поднять. То есть, с моей точки зрения, скучную и несмешную головоломщину.
Вся прелесть пси‑конвертера, который жил где‑то в непостижимых недрах головки Вукуб‑Цикин, заключалась в том, что он, этот условный конвертер, был в состоянии осуществлять взаимную трансляцию двух принципиально различных семантических систем.
«Планеты не мыслят, потому что у них нет головы, – ответил пси‑мастер, отсмеявшись. – Как и у тебя, судя по всему».
Это он так пошутил.
Черт с ним. Все равно второй вопрос интересней. Тщательно подбирая слова, я произнес целую речь:
– Ты спасаешь планеты. Это благородно и согласуется с этикой моей расы. Хотя, возможно, с твоей точки Зрения многие представители моей расы действуют неразумно. Но сегодня я видел, как ты умертвил двух живых существ. Шкура одного из них и сейчас украшает твои… твое тело. Этика моей расы гласит, что это дурной поступок. Как это совместить: ты спасаешь целые планеты, но ты все равно убиваешь жизнь ради своего удовольствия?
«Не понимаю вопроса».
Хм. Видимо, вышло чересчур витиевато.. Я реил быть проще.
– Почему ты убил двух ящеров, которых тебе подарили эти люди? – Я бесцеремонно ткнул пальцем в Вока и Хоб‑Тоха.
«Чтобы снять с них шкуры», – ответил пси‑мастер с подкупающим простодушием.
– Не кажется ли тебе, что это дурно – убивать ради собтвенного удовольствия?
«Это уже третий вопрос».
– Ладно. Что я к нему прицепился, в самом деле? – К катеру подошел шагающий погрузчик с «Юнгера», a в нем я разглядел Бышковица, Юрасова и других ребят из палубной команды. Видать, горе‑картежники, каждый из которых получил час назад по парализующей игле от воинов Обновления, уже успели оклематься.
– Какие люди – и не в карцере! – сказал я вместо «здрасьте».
В ответ каторжники из палубной команды гнусно гоготали. Весельчаки – что твой пси‑мастер.

Глава 16
СЕЯТЕЛЬ И ЗОДЧИЙ

Когда уже ни капли краски Земля не выжмет на холсты, Когда цвета веков поблекнут и наших дней сойдут цветы, Мы – без особых сожалений – пропустим Вечность или две, Пока умелых Подмастерьев не кликнет Мастер к синеве.
Редьярд Киплинг

– Честно говоря, тогда я решил, что всему конец. – Вальдо нахмурился. – В обесточенном состоянии у моей экоброни даже смотровое стекло шлема становится непрозрачным. Пока энергия поступала исправно, зрение было в сотни раз острее обычного. Я даже смог раздеть стрекошвейки. Но когда ты поразил меня, как Атис Ахилла, в самую пяту…
– Кто‑кто? кого‑кого?
– Давным‑давно, в Древней Греции, жил один юноша его звали Ахилл.,.
– Ахилл? Ну конечно, я знаю! Тот Ахилл, которого мать, Фетида, купала в реке бессмертия, держа за пятку. А потом его в эту же самую пятку стрелой поразили враги, так? Я просто недослышал, Эверт.
– Слушай, Серж, давно хотел спросить. Что ты делаешь в штурмовой пехоте?
– Служу Содружеству. Как ты мог заметить.
– Да уж заметил. По‑моему, тебе пора подать рапорт о переводе в аналитическую разведку. Результаты твоих тестов явно не соответствуют реальному уровню эрудиции и интеллектуального развития.
Я промолчал о том, что при тестировании на половину вопросов нарочно ответил как дегенерат из Большого Парижа. Потому что хотел попасть в комбатанты, а не в скучные войска противокосмической обороны.
Еще не хватало! Пить кофе перед тридцатью дисплеями и присматривать за компьютерным комплексом, который и без твоего надзора в мириады раз быстрее соображает, в какой подсистеме пора заменить микро‑чип индекс язык сломаешь номер хрен упомнишь.
На откровенность меня, в отличие от Вальдо, не тянуло.
– Не хочу, – коротко ответил я. – Так что там насчет конца?
– А вот что. Я лежал на спине: немой, слепой и глухой. Я кричал, что у меня экстраординарные полномбчия. Что ты пойдешь под трибунал. Что «Юнгер» должен приземлиться по моему пеленгу и растормозить
МУГ‑конвертер. Но конечно, никто меня не слышал, потому что и микрофоны, и передатчики тоже были мертвы. Потом я сорвал голос и заткнулся.
Я прикинул, что примерно к тому моменту, когда Вальдо вдоволь наматерился внутри своей экоброни, мы с пси‑мастером стояли на спине высадочного катера. И вот тут меня на откровенность все таки потянуло.
– Ты еще легко отделался, Эверт. Я был готов пристрелить тебя по‑настоящему. Не в пятку, а в сердце.
– За что я тебя и ценю, – усмехнулся Вальдо. – Успокоившись и поразмыслив, я был вынужден признать, что моя игра была далека от безупречности, что твоя стратегия оказалась куда более последовательной.
– То есть?..
– Объясняю. Существовало две выигрышные стратегии. Первая – твоя: во что бы то ни стало спасать девочку. При этом промежуточной подзадачей являлось спасение жизни пси‑мастера, который служил живым щитом против плазменного удара кровернских турбоплатформ. Вторая стратегия: при первой возможности убить пси‑мастера.
– Эверт, но вторая стратегия и была твоей!
Я совершенно не понимал этого проклятого капитана. Совершенно!
– Неверно мыслишь, капрал. Первую возможность экстерминировать пси‑мастера я получил, как только захватил канал управления высадочного катера. Но я ею не воспользовался. Я был непоследователен в своих действиях. Мне не хватило решимости.
– То есть второй распрекрасной выигрышной стратегией ты называешь циничное, групповое убийство десяти сапиенсов, один из которых – крошечная девочка? Да ты просто бешеный пес!
– И об этом я тоже думал. В тишине и безмолвии, – хладнокровно согласился Вальдо. – Думал о том, что мой разум помутился. И что надо бы принести извинения всем, кто еще может их выслушать. Начну, пожалуй, с тебя. Серж…
– Извинения приняты, – торопливо согласился я.
Отчего‑то я почувствовал ужасную неловкость. – Кто старое помянет – тому глаз вон! Если бы не ты, мы бы никогда не замирились с кровернами..Просто потому, что до Виндхайма не добрались бы.
– Если бы не ты, – возразил Вальдо. – Впрочем, меня это не удивляет…
– Что ты хочешь этим сказать?
– Разработанные мной критерии отбора во взвод Свечникова позволяли надеяться, что один из вас – Консул.
Точно! Я ведь как раз хотел спросить у Вальдо, как же, черт побери, отбирались бойцы во взвод. Он же обещал мне тогда, еще на Декстра Порте, рассказать когда‑нибудь всю правду!
– Так какие же это были критерии? – Я заглянул в лукавые глаза Вальдо.
– Секретные. Совершенно секретные. Но Консул Содружества имеет соответствующий уровень доступа.
Я вопросительно вздернул брови. Говори, Вальдо, не томи!
– Сергей ван Гримм, торжественно сообщаю вам, что вы не существуете.
Я машинально посмотрел на свои ладони. Мало ли – вдруг сквозь них просвечивают стены каюты? Вдруг от меня остался один лишь урчич, как выражаются Воины Обновления?
После пси‑трансформаций в катерном боксе и на Виндхайме я бы не удивился…
Да нет, ладони как ладони. Совершенно непрозрачные.
– И Беаты Даль тоже не существует. И других бойцов нашего взвода. Последнее, впрочем, теперь уже вполне очевидно и актуально, – грустно заметил Вальдо.
– А мы с Беатой?
– Как посмотреть. С точки зрения эмпирической – вы есть. И слава богу. А вот с точки зрения статистической вероятности вас нет. Вы исчезающе малые величины. Фантомы. Понимаешь?
– Нет.
– Еще до начала войны с кровернами был начат эксперимент, – разумеется, секретный, как и все проекты аналитической разведки. Ты, наверное, догадываешься, что на каждого солдата Содружества ведется грандиозное досье?
– Само собой.
– Но ты вряд ли знаешь, что досье – это не просто личная история солдата, выраженная в копиях донесений, в наградных листах, взысканиях и видеоматериалах.
– А что же еще? Впрочем, могу заподозрить, что вы храните весь информационный мусор без исключения.
Например, все видеозаписи; сделанные персональными камерами экоброни, показания физиологических датчиков, радиопереговоры…
– Да. И много чего еще. Но хранить – значит выбросить. В рамках проекта «Фортуна» было решено обработать весь старый информационный мусор. А новый – продолжать обрабатывать по мере поступления. Долго ли, коротко ли, но два года назад были получены первые результаты. Удалось создать полную математическую модель вооруженных сил Содружества, основанную на экстраполяции реальных данных. Вдумайся.
Я попробовал. Получилось, что мой электронный двойник живет и здравствует где‑то в недрах суперкомпьютеров. И двойник Али Лауры. И если уж на то пошло, двойник самого Эверта Вальдо.
Они летают на боевых кораблях и гибнут в боях с кровернами. Они получают увольнения на Марс и на Луну. Обедают и спят с сослуживцами…
Ой‑ой‑ой. Не знаю, зачем это потребовалось аналитической разведке, но чую: плохая вещь, вредная, как говаривал старина Вок.
Эверт словно перехватил мои мысли:
– Мы сами еще не ведаем полного спектра применимости этой модели. Я даже допускаю, что она таит потенциальную угрозу такой природы, с какой еще никогда не сталкивалось человечество. Совершенно ясно, что для скромных задач проекта «Фортуна» модель получилась несколько избыточной. Но, так или иначе, проект благополучно достиг по меньшей мере одной цели: мы научились рассчитывать степень достоверности человека.
– Ну и какая она, эта степень?
– В среднем удивительно высокая. У меня, например, перед вылетом из Декстра Порты была девяносто восемь и семь десятых. А у покойников ясно какая: ноль, потом сорок четыре нуля после запятой и троечка. Или единичка.
– Радоваться надо, – тупо пробормотал я, неспешно догоняя, куда же Эверт клонит. – Тебе до покойника еще очень и очень… Слушай, а почему у покойников не просто ноль и бесконечный хвост нулей после запятой?
– Потому что достоверность и актуальность – разные вещи. Но не будем углубляться в эти темные материи. Ты понял главное, да? Исходя из известных событий жизни данного солдата и из опасностей, которым он подвергался, мы определяем, насколько соответствует эмпирический факт его существования ожидаемой, высчитанной судьбе.
– Ага. Если кто‑то зашел на борт корабля, но в последний момент выбежал из него с криком «мамочки, живот болит!», а корабль взорвался через три секунды
после взлета, вы считаете вероятность и связность событий. Получается, что по всему раскладу парень должен быть мертв. А он жив. И тогда достоверность у него низкая. Ну и чушь это, Эверт.
– Полнейшая чушь; Серж, – с легкостью согласился Вальдо. – Над проектом «Фортуна» хохотал весь генералитет. Я сам покатывался. И все равно вместе с профессором Бхуд‑Масави лоббировал «Фортуну» изо всех сил, потому что танцы на грани абсурда – в моем вкусе. И вот когда мне потребовалось набрать взвод для разведывательного рейда, я задумался. Можно было отобрать дюжину сорвиголов из спецназа. Или взять самых результативных комбатантов, пресловутых мегакиллеров. Или девушек с самым развитым интеллектом. Или целую свору сигомов. Или отказаться от услуг правительственных вооруженных сил и обратиться к центаврианцам. У меня есть связи, я бы мог получить двадцать йориров с леденящей кровь репутацией, безупречными родословными и ошеломительными пси‑показателями. Но я подумал: а зачем мне идеальные убийцы или многомудрые воины? Мне нужны везунчики! Судьба должна быть на моей стороне – вот что главное!
– Мистика… Но даже если принять такую логику, ты должен был, наверное, выбрать наиболее достоверных солдат. Тех, кто живет по праву. Тех, у кого наибольший запас прочности!
– Я тоже так в первый момент подумал. Но самыми достоверными оказались, сам понимаешь, лентяи из линейной пехоты. И тогда я решил перевернуть все с ног на голову. Я решил: пусть со мной пойдут мертвецы. Те, у кого достоверность около одной тысячной и меньше.
– Судя по нашим потерям, благосклонность Судьбы не беспредельна…
– Да. Но если взглянуть на конечный итог операции…
– Постой‑ка. Так какова все‑таки была моя достоверность?
– Своевременный вопрос. Ноль, еще восемьдесят один ноль после запятой и двойка. Вернувшись с Марса, ты был мертвее среднестатистического мертвеца на сорок порядков. Ты абсолютный рекордсмен штурмовой пехоты. Да и во всех вооруженных силах только два человека могут с тобой тягаться. Один бешеный премьер‑лейтенант, командир эскадры истребителей «Спаги» с крейсера‑носителя «Лоэнгрин». И что забавно, его же заместитель и заодно супруга. Веселая парочка. Если бы я планировал боевую операцию с воздушно‑космическим прикрытием, обязательно взял бы их в команду.
– А Беата?
– Жалкая посредственность. Ее достоверность – около одной двухтысячной.
Спрашивать про других я не стал. Какая разница, если актуально, без казуистики, их треклятая достоверность теперь равна бесконечной веренице нулей?
В каюту, где мы с Эвертом давились одной бутылкой безалкогольного вина на двоих, без стука вошел Иштван Радуль. Щелкнул каблуками, отдал честь. Его лицо выражало смесь сдержанного ликования, глубочайшего уважения и трепета перед сильными мира сего. Каменная рожа с выпученными глазами, проще говоря.
– Сениоры! Временный кессон готов. Костюмы подготовлены. Вас ждут.
Второго пси‑мастера, который, строго говоря, не был таким уж мастером по части «пси», мы с Эвертом условно окрестили Зодчим. Первого, нашего, – Сеятелем.
Согласен, не самые удачные имена. Но Том и Джерри, предложенные мной в качестве первого варианта, не прошли. А подлинных, кровернских имен я от Сеятеля добиться не смог. Я даже не понял толком, есть у них вообще имена‑в нашем понимании или нет.
Была у них, конечно, какая‑то система личной идентификации. Но похоже, даже «пси‑конвертеру», моей Северине, адекватный перевод не давался.
Как я и ожидал, самостоятельно взлететь с Виндхайма «Юнгеру» оказалось не по силам. Но тут уж кроверны подсобили. Грандиозная фантасмагорическая летающая резиденция Зодчего подняла нас с Виндхайма в гравитационной люльке. Белый Космос! Да никто в Содружестве и не подозревал о том, что у кровернов есть такие космические корабли и такие технологии!
Впрочем, чуть не схлопотавшая инфаркт Мэрион Голдсмит могла утешиться тем, что резиденция Зодчего была уникальным объектом даже во флоте кровернов. Корабли эскорта представляли собой весьма внушительную силу, и все‑таки лишь немногим превосходили наши линейные крейсера.
Как объяснил наш друг Сеятель, его возлюбленный брат сейчас направляется за неудобопонятной надобностью в центральное шаровое скопление Галактики. И намерен взять его, Сеятеля, с собой.
При этом сообщении морда у ската сделалась лазоревой, полупрозрачной. Насколько я успел поднатореть в скатьей физиогномике, это означало наивысшую степень самодовольства.
По первоначальному плану Зодчий намеревался быть на Виндхайме «спустя пятнадцать отрезков времени, потребных свету для преодоления расстояния от седьмой планеты этой системы до центральной звезды». То есть через пару стандартных суток. Но наше нападение и связанное с ним сенсационное открытие новой «потенциально разумной расы» заставило Зодчего поторопиться…
– Скажи мне, Вок, а кто же будет лечить Яшкин? – поинтересовался я. – Ведь Мастер Мыслей улетит далеко и надолго?
– Будь Серж‑ачи поумнее, ему удалось бы дослышать все сказанное верно, – строго ответил Вок. – Что случится, когда Воины Обновления вернутся на Яшкин? Когда Вукуб‑Цикин вернется туда, откуда привели ее боги? Сможет ли Серж‑ачи вести свой народ к разумному поведению, если в ушах воск, а в зеницах– туман?
– Вок, я всего лишь простой капрал. И никого никуда не собираюсь вести.
– Всю жизнь ты проживешь, как деревянный чурбан, которым женщины толкут зерно. Тюх‑тюх, рылом в землю. А потом тебя нарежут на лучинки.
Вок надменно выпятил губы и отвернулся. Тяжело было спорить с Хозяином Намерений, ох тяжело. Я помалкивал.
Наконец Вок обратил ко мне свое темное лицо и сказал:
– Хочешь ты или нет, Серж‑ачи, выбор
сделан. Наш Хозяин Слов ушел. Новым Хозяином Слов станешь ты.
– Спасибо, Вок, но у меня вряд ли выйдет: Я не достоин!
– Научишься.
– Я не могу оставить армию! У меня контракт!
– Мы ждали много‑много лет, подождем и еще не много. Ты недослышал важного: Мастер Мыслей обретет новую степень совершенства и вернется спустя пять лет. Когда это произойдет, мы позовем тебя и научим власти над словами. Точнее, поможем твоим способностям развиться, потому что кое‑чем ты уже владеешь.
– А разве Мастер Мыслей не может вылечить Яшкин просто так, без моего участия? Зачем Воинам Обновления нужен Хозяин Слов, если с Мастером Мыслей уже все оговорено?
– Серж‑ачи, ты вызываешь у меня уважение. Но от твоих вопросов у старого койота бурчит в желудке. Это булькает мое уважение перед тем, как отправится койоту под хвост. Давай лучше выкурим по трубочке и оставим вопросы будущему.
…Полупрозрачная силовая диафрагма кессонной камеры растаяла, и мы шагнули в яркий призрачно‑голубой свет.
Нас было семеро.
Консул и Полномочный Посланник Содружества Эверг Вальдо.
Консул Содружества Сергей ван Гримм, неразлучный с Севериной, своим талисманом и толмачом, и с бутылочкой детской молочной смеси «Бэбикорм» в кармане.
Экстренный уполномоченный Соединенных Провинций Центавра контр‑адмирал Гремаун Клот Гремаун.
"Старший представитель Космофлота корветтен‑капитан Мэрион Голдсмит.
Старший представитель наземных родов войск сержант Беата Даль.
Старший представитель воздушно‑космических сил лейтенант Дюваль вае Литта.
Сукиному сыну повезло катапультироваться. Бедняга едва не обделался, когда его разыскали турбоплат‑формы кровернов. Он‑то не знал, что предварительное соглашение о прекращении огня уже достигнуто! К счастью, Сеятель успел предупредить пилотов своих патрульных сквадов…
Все мы были в парадных гермокостюмах и при символических кортиках. Все‑все, включая Северину, которая большую часть церемонии баловалась кортиком, а потом весьма символично его сломала.
Я поначалу решил, что все дело в паршивом качестве побрякушки, раз даже младенцу по силам вырвать клинок из рукояти. Проверил потом на досуге. Куда там! Мне, здоровенному облому, кортик оказался не по зубам. Загадка природы моя Севериночка, тринадцатое чудо света.
Совсем забыл! Сеятель тоже был с нами, а как же! Но он хоть и сапиенс, а все ж таки не хомо. Так что не считается.
Собственно, вся содержательная часть церемонии в том и состояла, чтобы передать нашего почетного пленника братцу из рук в руки.
Короткий круглый коридор быстро закончился. Его стены, покрытые чем‑то вроде мозаики из мелких аккуратных стеклышек разошлись в стороны и вверх грандиозным изгибом. Голдсмит ахнула.
Дюваль издал клокочущий горловой звук, но все‑таки промолчал.
Гремаун Клот Гремаун, разумеется, уязвил все святыни мира крепчайшим центаврианским богохульством. И прибавил вполголоса на интерлингве, что такой корабль он мечтал завалить всуо свою жизнь.
Доблестного контр‑адмирала можно было понять. Такие корабли в длиннейшем списке жертв человечества не значились.
Зал, в котором мы оказались, был не столь уж велик. Видал я залы и побольше. Но не на межзвездном корабле. Белый Космос! Здесь могли поместиться друг над другом четыре «Юнгера», И еще осталось бы достаточно места для драки двух батальонов стенка на стенку. Центр зала занимал бассейн неопределенной глубины. Дна я не увидел. И не удивился бы, если б мне сказали, что дно отсутствует.
Я уже привык, что кроверны умеют проделывать с водой, своей родной стихией, удивительные штуки. И все равно был потрясен. Вода выходила из бассейна, как бы это выразиться… как веник? Kaк охапка пышных страусиных перьев? В общем, вода была не только внутри бассейна, но и вне его. Но занимала она отнюдь не весь объем зала, а лишь некоторую его часть, приняв облик громадной ажурной конструкции. Когда я пригляделся, то понял, что конструкция, частично состояла из огромных параболических полуарок, одна опора которых уходила в бассейн, а вторая исчезала в стене на головокружительной высоте – там, где потолок зала смыкался со стенами.
Эти арки были прохвачены поперечными пандусами и в нескольких местах перемежались колоннами из малопрозрачной воды. Колонны имели спиральную «резьбу» и неспешно вращались, из‑за чего казалось, что это громадные сверла, взявшиеся во что бы то ни стало продырявить потолок.
Поскольку вода великолепно держала форму без каких‑либо видимых стенок, я поймал себя на том, что в этом зале имени Трех Великих Галлюцинархов я начисто утрачиваю чувство реальности. Довольно скоро мне начало казаться, что эти колизеи и парфеноны высечены изо льда.
Кроме этих циклопических и с моей точки зрения совершенно бессмысленных ледяных дворцов, в уютной кают‑компании на борту резиденции Зодчего не было ничего и никого. Ни один кроверн не казал хвоста, ни один монстр не прямил щупалец по стойке «смирно».
«Следуйте за мной», – сказал Сеятель и с воистину рыбьим проворством плюхнулся в воду прямо в центре бассейна. Аккурат туда, где брали свое начало опоры полуарок. Туда, где, по моему мнению, отверзался бездонный колодец.
Соображения дипломатических приличий требовали подчиниться. Если б не этикет, послал бы я друга и любовника всех страдающих планет Галактики куда подальше.
Мы опасливо подошли к краю бассейна.
Первым переступил барьер иррационального ужаса Полномочный Посланник, за ним – Дюваль вае Литта (браво, лейтенант, не ожидал!), а потом и все мы.
Оказалось, что воды всего‑то по пояс. По крайней мере, наши подошвы дальше в глубину не пошли, хотя визуально мы просто ходили по воде. Не по самой ее поверхности, как Иисус, а по какой‑то второй, так сказать, ложноповерхности, которая находилась примерно в метре под первой.
Сеятель, нисколько не стесняясь нашим обществом, поспешно содрал с себя опротивевший скафандр и швырнул его прямо в колонну из темной воды. Где тот и сгинул – совершенно бесследно. После этого Сеятель пару раз нырнул. Причем вот ведь наваждение, он без проблем проходил сквозь «второе дно», на котором мы стояли, и заплывал на такую глубину, что превращался в еле заметное туманное пятно.
И атмосфера, и химический состав воды здесь, разумеется, были кровернскими. Для нас – ядовитыми, для Сеятеля – благотворными, домашними.
Сеятель вынырнул, громко пофыркал сквозь жаберные щели, и… снова ушел на глубину, стервец! (Увв, на этот раз он, дойдя до размеров туманного пятна, продолжил уменьшаться и скрылся с глаз без следа.
Мы занервничали.
– Вот и все, – криво ухмыльнулся контр‑адмирал. – Теперь нас скаты сварят и подадут к праздничному обеду в качестве блюда дня. Мой флот вероломно расстреляют прямой наводкой. А из вашего «Юнгера» сделают памятник своим гениальным братьям.
«Не каркал бы уже, – подумал я. – Если бы не мы и не этический кодекс скатов, твой флот к сему моменту и безо всякого вероломства кроверны закрутили бы третьим поясом астероидов вокруг Рубрука. Пояс вышел бы жиденький, зато ужасно радиоактивный».
– Кроверны имеют представления о чести, – в высшей степени серьезно ответила Голдсмит. – Если вы помните, за всю кампанию они ни разу не попытались атаковать крупные города Метрополии.
Эверт только хмыкнул.
«Эй, где ты там?» – изо всех сил позвал я Сеятеля, но ответа не получил.
И тут мы понеслись вниз! Да как!
Вода мгновенно изменила структуру, и мы вдруг обнаружили себя мухами в янтаре. Совершенно твердый кус воды, в который мы оказались вплавлены неведомой силой, ухнул в бездну,
В глазах потемнело.
Северина тихонько, мелодично засмеялась. Ангелическое дитя!
…Эверт достал бутылку безалкогольного красного вина и поставил ее на столик.
– Увы, шампанского нам нельзя, хоть мы его и заслужили. Через полчаса переговоры.
Он раскупорил ее и расплескал красные безградусные чернила по бокалам. Я собрался было выпить, но он неожиданно резко бросил: «Поставь».
Эверт извлек из настенного шкафчика свой продвинутый милитум. Повозился с ним полминуты. И аккуратно положил черную коробочку рядом с бутылкой.
– Сергей ван Гримм, властью, данной мне Действительным Правительством, назначаю тебя Консулом Содружества. Тебе предоставлено право выступать от лица Содружества на предстоящих переговорах с разумной расой кровернов. Тебе предоставлено право преимущественного приказа в отношении любых офицеров вплоть до генералов и адмиралов. Тебе также выдана разовая лицензия на убийство представителя расы Т. Должность Консула не является гласной. В официальной системе званий ты остаешься капралом вплоть до очередного повышения или разжалования. Ты не имеешь права разглашать лицам неконсульского ранга свою должность и свои полномочия без веских на то оснований. Ты обязан применять свои полномочия только в интересах Действительного Правительства, и ничьих больше.
Я молчал. Я просто не понимал, что происходит. Да сам тон Эверта не подразумевал, что в этой каюте будут раздаваться какие‑либо звуки, кроме властных эбертонов капитанского голоса.
– Должность Консула не является пожизненной и не предоставляется на заранее установленный срок. Ты можешь быть лишен консульских полномочий в любой момент без объяснения причин. Сделать это может только физическое лицо и только в явной, гласной форме. Лицо должно иметь статус Полномочного Представителя Содружества, или выше. Соответствующие коды доступа, элементы взаимной идентификации лиц в высшем эшелоне власти, полный список прав, обязанностей, поощрений, штрафных санкций будут предоставлены тебе немедленно по возвращении на борт «Юнгера» после переговоров. Положи правую руку на сенсорную плоскость моего милитума для принесения присяги.
– Постой, Эверт, а если я не хочу никаких полномочий?
– А я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я тебе приказываю. – Смягчившись, Эверт добавил: – Никогда по своей воле не отказывается от власти. По той причине, что объективных плюсов всегда больше, чем минусов. Но я забыл тебе сказать: среди прав Консула есть право добровольно попроситься в отставку. Спустя срок, который может по его просьбе назначить лицо, приводящее Консула к присяге. Назначить тебе срок?
– Да, очень тебя прошу, Эверт. Шесть часов! Так и быть: шесть часов маскарада на переговорах – и до свидания.
– Это не маскарад. – Взор Эверта был неподвижен, как Полярный Квазар. – Хорошо, Сергей ван Гримм. Двенадцать стандартных суток ровно. По истечении этого срока ты можешь в любой момент обратиться ко мне или другому Полномочному Представителю с просьбой об освобождени тебя от обязанностей Консула.
– Постой… Знаю я вас… Тут нет подвоха? Меня не сошлют после этого чистить антенны дальней связи на Тритоне?
Эверт улыбнулся.
– Нет. Ты останешься обычным капралом. Или – сержантом. Думаю, после Виндхайма тебя просто не смогут не представить к «Золотому Кресту». А чтобы его на законных основаниях дать, тебя произведут в сержанты.
– Вот это я понимаю! А то Консул, Консул…
…Дно у колодца все‑таки было. Точнее, не дно, а та сторона.
Наш водяной лифт испарился в голубом сиянии. И все мы поняли, что наверху был не зал, а так – предбанничек. Скромное ледяное крылечко необъятной страны
Зодчего.

ЭПИЛОГ

–…А потом я лично отвез нашу Северину ван Гримм на Догеус. Это одна из ближних центаврианских колоний. Милое местечко. Там обязательно что‑нибудь цветет, даже грибы. Население – сплошные аграрии. Коэффициент религиозности – восемь с половиной. Хурманчей много…
– Догеус? Что‑то смутно припоминаю… Слышала, кажется, – откликнулась Аля Лаура. Она методично чистила апельсин пилочкой для ногтей. – Это там, где полный двухдневный психокарантин для въезжающих расы Т?
– Точно!
– Да вы герой, Серж! Вытерпели сорок восемь часов сурдокамеры!
– Пришлось, – скромно потупился я и замолчал. – Шум прибоя услужливо заполнил паузу. – Понимаете, Аля Лаура, после всего этого майянского сумасшествия я поклялся себе, что больше не доверю Северину ни одному, прошу прощения, мудаку. Кроме ее родителей, конечно.
– Так что, выходит, у нее все‑таки были родители? – Изумилась Аля Лаура. Изумление это было неподдельным. Когда Вок поведал мне о том, что Вукуб‑Цикин не Шгирота, я сам дар речи потерял. – Почему же они не подали заявку в Бюро Розыска?
– Потому что они знали, где Северина.
– Гм…
– Да, мне тоже поначалу казалось это странным. Но в том, что центаврианцы в этом вопросе устроены так, как мы. У них в высших кастах, особенно у спиритуалов, попадаются такие антикварные типы… Нам же представить себе сложно, что такие бывают.
– Нет, я понимаю, многие земные родители тоже не очень‑то заботятся о своих детях. Как педиатр, я немало таких повидала…
– Дело не в том, что они не заботились. Видите ли, Лаура, они считали, что у их девочки есть предназначение. И что ее предназначение – помочь Воинам Обновления. Повстречаться с Мастером Мысли, спасти Грин. Они были совершенно уверены, что с девочкой ничегошеньки не случится. И даже не удивились, когда я им ее привез. Папаша тут же благодарственный молебен закатил, все как у людей… Вы бы это видели, Аля Лаура! Я был сразу после сурдокамеры, так мне вообще крышу чуть не снесло ко всем чертям!
– Ну дела… – Аля Лаура по‑свойски протянула мне половинку апельсина.
Сидя на берегу зеленого моря, мы жевали кисловатое яблоко греха, исчадие местной гидропоники, и глядели в сиреневую вечернюю даль. Тревожные крики голодных чаек, йодистый ветер треплет вихры, стремительно остывает желто‑серый песок. Прибой исправно вылизывал пальцы наших ног с частотой восемь облизываний в минуту.
Да, это был искусственный пляж моего родного пехотного госпиталя на Декстра Порте. При реабилитационном центре «Наша победа».
Вода, искусственно обогащенная солями, минералами и микроэлементами до показателей Средиземного моря, колыхалась в нужном ритме волею соответствующих механизмов. Томное голографическое солнце с требуемой степенностью пряталось за живописную гору с белой беседкой. Зыбкая даль, облепившая купол, который метрах в двухстах от нас исподволь скруглял картину, вроде как подергивалась золотистой дымкой.
– Красиво, правда? – вдруг сказала Аля Лаура и набрала полные легкие умело смешанного в камерах, скрытых в «горе», воздуха.
Я опешил. Почему‑то мне казалось, что Аля Лаура – из тех, кого подобные подделки под природу должны либо раздражать, либо оставлять равнодушными. Но чтобы вот так – «красиво».
Два бледных и тощих, как угри, рядовых пехотинца козырнули мне («здравия желаем, сениор сержант!») и поставили свои шезлонги в трех метрах от нас. Затем они живенько разделись и побрели в воду – совершать свое вечернее омовение, прописанное доктором.
На спине одного из них, прямо над поясом купальных шорт, синел змеистый шрам, шедший вдоль позвоночника до самых лопаток. Жилистые ноги его товарища имели цвет спелой тыквы. Хоть я и лопух в таких делах, но знаю, что такой цвет у кожи появляется, когда ее обрабатывают регенераторами в отделении противоожоговой терапии. Сам там был – после Эсквемелина.
– Я понимаю, что это как‑то глупо звучит. Такие места не полагается называть красивыми. –"Красиво" можно говорить только про слабозаселенные планеты, дикая природа и всякие девственные леса, – уловила мое замешательство наблюдательная Аля Лаура. – Но я выросла на таком пляже, на космодроме Сеттел, астероид в системе Пелопоннес‑К. Мой отец был тератором такого заведения. А заодно – уборщиком, билетером. Обычно я играла в куклы в кондиционерной. Как‑то раз я из шалости изменила параметры водной смеси, так что море получилось синим, как чернила, и густым, как шоколадный ликер. Тут‑то наших ройбер‑крабов и начало по одному заклинивать. А какой‑то ветеран после этого вылез на берег, подошел к отцу и говорит: «Прекрасно! Всегда мечтал посетить учебные грязи!» '
Мы оба расхохотались.
Признаться, отчасти я хохотал над самим собой. Над придуманным мною же самим образом Али Лауры.
Я почему‑то полагал, что она – дочь по меньшей мере центаврианского князя. В крайнем случае внебрачная. Оказалось – уборщика искусственного пляжа. Я чувствовал: мне предстоит открыть в ней еще мкого неожиданного.
Но я не торопился. Я знал: у меня, у нас, есть время.
Холодало все стремительней. Аля Лаура надела свой приталенный лиловый пиджачок с красным крестом Медицинской Службы. До закрытия пляжа оставалось семь минут, и мы стали потихоньку собираться.
Аля Лаура воткнула свои белые напедикюренные ножки в туфли на флюоресцирующей розовой платформе. Я натянул носки и застегнул на все восемь липучек высокие армейские ботинки.
– Я не покажусь вам навязчивым, если спрошу, можно ли мне проводить вас до приемной? – спросил я.
Я сам себе нравился. Галантный принц из передачи «Как завоевать девушку своей мечты».
– Буду рада.
– А что вы скажете, если я возьму вас за руку?
– Скажу, что… пожалуйста! – лучезарно улыбнулась Аля Лаура.
Мы стояли близко‑близко друг к другу. И от этой близости температура моего тела повысилась градуса эдак на два.
Я держал ее за руку, слизывая взглядом веснушки с ее щек, освещая своим обожанием ее златовласую головку, ее чуть обветренные губы. И она вроде как не возражала.
Двое рядовых – те самые,‑любители вечерних купаний, – вылезали на берег, о чем‑то вполголоса переговариваясь. Держу пари, они спорили, будем мы сейчас целоваться или нет.
– Ну что, пошли? – сказала Аля Лаура, и, по щиколотку утопая в песке, мы двинулись к выходу, замаскированному под живописную расселину в скалах.
«Пускай эти скалы, это море и эти чайки – сплошная липа. Сплошной наглый обман осязания и зрения. Главное, что мы настоящие», –подумал я, не выпуская руки Али Лауры.
Пляж закрывался. Небо из сиренево‑голубого стало ультрамариновым, затем – охряно‑желтым и, наконец – зеленым, как ночь на планете Грин, как глаза рядовой первого класса Тайши Вассерфаль, как клейкий апрельский лист черемухи.
* * *
КАНАЛ: правительственная спецсвязь
ОТПРАВИТЕЛЬ: закрытый
АДРЕС: Декстра Порта, пайп GAI, хуб 341
ПОЛУЧАТЕЛЬ: закрытый
СТАТУС: закрытый
"Дорогой Серж!
Сразу, пока не забыл, спешу передать привет от лейтенанта оперативной разведки Руперта Беленьких, более известного тебе под именем Хан Соро‑Соро. Он чувствует себя хорошо и не в обиде на тебя за те легкие телесные повреждения, которые ты по незнанию причинил его физиономии и ребрам возле Волшебного Дерева на Марсе. Жаль, не вижу в этот момент твоего лица,
Да‑да, «веганец Хан Соро‑Соро» жив и здравствует. Чего не скажешь о Хоми, который действительно принял яд в космопорту Анагравы и был отправлен на родину в изумительном гробу высшей категории за правительственный счет. Как ты понимаешь, официально он, и яхта «Скорта» погибли" в результате несчастного случая.
Надеюсь, мне удалось заинтриговать тебя ровно в мере, чтобы ты не потянулся к кнопке «Del» раньше времени и дочитал это послание до конца.
Насколько я помню наш последний разговор на «Юнгре» – подчеркиваю, на «Юнгере», а не в сауне Лоэн. Сергей ван Гримм выражал желание избавиться от известных тебе полномочий, – предоставленных мною Сергею ван Гримму на двенадцать стандартных суток, хотя до истечения этого срока осталось всего лишь три, пока что ты все еще являешься Консулом Содружества и от тебя самого зависит – отказаться от своих полномочий или продолжить пользоваться ими для целей… Откровенно говоря, для любых целей.
Итак, война с кровернами окончена. Но в истории этой войны осталась одна белая страничка. Ты, как все еще Консул, имеешь право знать.
Возможно, ты помнишь, что во время операции обеспечения на Глокке нашими силами специального назначения был захвачен корвет кровернов, оборудованный новой установкой для дистанционного подрыва МУГ‑конвертеров. Такие же установки через несколько часов были использованы кровернами для уничтожения Седьмой эскадры.
Кстати, тебе, наверное, будет приятно узнать, что ротой спецназа, взявшей на абордаж кровернский корвет, командовала майор Василиса ван Гримм.
Трофейное оружие, которому было присвоено кодовое название «Дельфин», деятельно исследовал профессор Бхуд‑Масави. Как ты знаешь, довольно быстро выяснилось, что кроверны не имеют прямого отношения к производству этой установки. После чего Особый отдел полностью перекрыл легальные и полулегальные каналы утечки информации и в наши медиа больше никакие «сюжеты» об изысканиях Бхуд‑Масави не поступали.
Тем временем происходило следующее.
Ты со своей Джонни еще прохлаждался в Анаграве, когда почти все силы аналитической и оперативной разведок, все наши резидентуры, силы спецназначения и легион внештатных сотрудников были задействованы в грандиозной операции, цель которой угадать нетрудно: найти и уничтожить завод, производящий «Дельфинов».
Завод обнаружить не удалось – возможно, его не существует вовсе. Но на орбите Ханако‑5 – это планета‑гигант рядом с климатизированной кровернами Ханако‑4 – при помощи случайно уцелевшего в системе спутника протокола был обнаружен массивный металлический объект. Которого, разумеется, там никогда раньше не наблюдалось.
Объект был существенно больше, чем любая наша орбитальная крепость. Больше, чем известные космиеские сооружения других цивилизаций – в том числе кровернские. Откуда взялась эта железная гора и почему кроверны ее не уничтожили? А ведь кроверны обычно стремятся очистить систему от любых инопланетных объектов! (К счастью, наши спутники протокола столь невелики, что кровернам не всегда удается обнаружить и перестрелять их все до последнего.)
Наша находка получила прозвище Чужак. Для захвата Чужака было создано сводное ударное соединение – по одному‑два корабля от каждой эскадры Космофлота. Это было сделано для того, чтобы в случае полного разгрома – такого же, как на Глокке, – репоражи о новом позорище не появились в медиа. Сам понимаешь, скрыть гибель целой эскадры невозможно, в то время как замолчать потерю двадцати кораблей из разных эскадр – проще простого.
Кстати, «Юнгер» тоже был включен в состав сводного ударного соединения. Рейдер был одним из семи кораблей Космофлота, МУГ‑конвертер которого успели оборудовать экспериментальными экранами для защиты от гравитационного удара кровернских «Дельфинов». Разведка в секторе АН‑9007 была вторичной задачей, которую мы имели право выполнить, только получив освобождение от операции в районе Ханако‑5.
После четвертого прыжка, который мы совершили, покинув Декстра Порту, «Юнгер» оказался ни много ни мало на рейде Ханако‑5.
Если бы в этот момент Голдсмит получила с флагмана сводного соединения приказ «План Четыре», ваш взвод был бы разбужен и извлечен из капсул. «Юнгер» по Плану Четыре приблизился бы к Чужаку на орбите Ханако‑5. Свечникова, тебя, весь ваш взвод выбросили на так называемой «южной площадке» объекта. В то как три группы спецназа штурмовали бы его с ночной стороны.
К снастью, флагман передал на «Юнгер» приказ «План Десять». Не спрашивай почему – я все равно отвечу «Не знаю». Вас даже не стали будить – рейдер сразу же разогнался и ушел в подпространство.
Штурм Чужака сорвался. После этого он был просто расстрелян нашими крейсерами. Мы так и не узнали, являлся ли Чужак заводом или просто арсеналом.
В бою с кровернами были потеряны девять кораблей, два сквада истребителей и куча катеров. Десантный шлюп спецназа «Кухулин» получил тяжелые повреждения и пошел на вынужденную посадку. Он исчез в густой атмосфере Ханако‑5. Посланный за ним рейдер «Турнье» также не вернулся.
«Кухулин» и «Турнье» пока что числятся пропавшими без вести. Честно говоря, есть данные, которые позволяют считать рейдер погибшим.
Кроверны не предоставили нашей Согласительной Комиссии никаких сведений об этих кораблях. Также мы пока что не можем обследовать места предполагаемой посадки «Кухулина» и «Турнье» – кроверны не дают добро на заход наших кораблей в систему Ханако.
На борту «Кухулина» вместе с ротой своих бойцов находилась и майор спецназа Василиса ван Гримм.
Сергей, шлюп спецназа – это надежный, маневренный, крепкий корабль, который может выдержать все. Даже жесткую аварийную посадку. Единственное, что ему не по силам, – взлететь с такой тяжелой планеты, как Ханако‑5.
Как ты понимаешь, никто не станет затевать новую войну с кровернами только ради того, чтобы получить разрешение на досмотр Ханако‑5. Вся надежда на тебя, на твое влияние среди кровернов и Воинов Обновления…"
Я не стал дочитывать. К чему клонит Вальдо, было ясно, как термоядерный день. Подфартило мне с матушкой, нечего сказать!
Наверное, уместно было бы пустить скупую мужскую слезу, но как‑то не случилось. «Пропала без вести» еще не значит «погибла» – а значит, нюни распускать рановато.
Я активировал свой консульский милитум и надиктовал такое сообщение:
"Дежурному коменданту Декстра Порты Премьер‑капитану Владимиру Ростову
Танцуй, мышка, танцуй…"